Чтение онлайн

– Так, может статься, поручится кто-нибудь?

– И поручиться некому.

– Опять же и в этом роде препятствия нам нет; вы только подпишите нам счетец, тогда мы будем покойны.

– Зачем же это? ведь подпись не деньги?

– А уж это так, для проформу такого требуется, чтобы, значит, быть нам благонадежными насчет того, что от уплаты не откажетесь.

– Я заплачу; я продам все вещи свои...

– А на много ли вещей-то будет? И в каких качествах они?

– Много: платья, белье, золотые вещи, брильянты, - высчитывала Маша, которая в эту минуту ничего не хотела иметь от Шадурского: даже этот пеньюар - и тот, казалось, теперь будто давит ей горло.

– Что ж, это самое любезное дело, - заметил один из претендентов, тысячи на полторы хватит?

– Больше, гораздо больше! Хотите, берите сейчас же все, что есть, в уплату? - как-то стремительно предложила девушка.

– Нет-с, это дело не модель, - поступать так, чтобы самим брать, как вздумаешь; а вы вот как-с, - вразумляли претенденты, - вы подпишите эти самые счеты маненечко задним числом, а мы завтра же, пожалуй, представим на вас ко взысканию; вещи законным порядком опишут и назначат к продаже с аукционного торга.

– Хорошо, - согласилась Маша.

– Тогда, за уплатой нам, буде выручиться с продажи остаток какой, - в виде утешения говорил мебельщик, первым подсовывая ей свой счет для подписания, - так он сполна к, вашему же профиту пойдет.

– Мне ничего не нужно, - сухо возразила Маша, выставляя, одну за другою, свои подписи на поданных ей бумагах.

Она говорила и делала все это полубессознательно и совсем почти машинально: в голове ее гвоздем засела теперь одна уже всепоглощающая мысль о совершившемся разрыве, и чуть только успели уйти эти господа, как напряженно-нервное состояние разрешилось истерическим припадком.

* * *

После этого случая Маша прохворала недели две. При ней безотлучно находилась ее девушка Дуня, которая распоряжалась и насчет хозяйства, и насчет аптеки с доктором.

Пришел помощник надзирателя с письмоводителем и оценщиком - производить опись, пришли и кредиторы. Доктор, пользуясь болезнью Маши, хотел законным предлогом отклонить это обстоятельство; Маша решительно воспротивилась и, требуя как можно скорее описи, сама указывала и вспоминала горничной вещи, почему-либо позабытые тою при осмотре. Ей все скорее и скорее хотелось развязаться со всем, что хоть сколько-нибудь напоминало Шадурского и время, прожитое с ним вместе.

Казалось, все эти вещи, вся обстановка словно какой невыносимый гнет давили бедную девушку. Менее чем в час с четвертью все уже было описано, и казенные печати приложены.

Дело оставалось только за продажей с аукционного торга.

* * *

С одиннадцати часов утра в квартиру Маши стал набираться особого рода люд, специально посещающий аукционы. Явилась власть, в лице того же квартального помощника с портфелькой под мышкой; явилась сила пассивная, в образе аукциониста с деревянным молотком в кармане; привалила, наконец, и сила активная - особого рода торговое братство, семья маклаков, ходебщиков по аукционам, которые, составляя в самом деле заправскую силу, являются царями каждого аукциона и ворочают там весьма нешуточными делами. У них есть свои законы, свои обычаи и даже отчасти свой собственный технический язык. Стоит вглядеться в эту толпу, когда она наполняет аукционную комнату: тут и чуйки, и "пальты", костюмы зажиточные и убогие, физиономии одутловато-сытые и тоще-голодные; но на тех и других ярко написана жажда рублишка. Укомплектовывают эту корпорацию обыкновенно толкучники и апраксинцы, которые проторговались вконец и, обанкротившись, примазываются кое-как, ради насущного хлеба, к маклаковскому обществу, куда вступают по большей части племянниками, что обязывает их, за какой-нибудь гривенник или пятиалтынный, справлять подручную работу на хозяев, то есть бегать за ломовиками и отправлять, под своим присмотром, купленное добро в складочные на толкучий рынок. Члены этого братства искони разделили себя на две категории. К первой принадлежат физиономии сытые, в "пальтах" и лисьих купецких шубах; ко второй - физиономии испитые и голодные, в пальтишках и чуйках. Первые ворочают всем делом и называют себя хозяевами; вторые батракуют и племянничают. Хотя нет того дня, чтобы между членами не выходило ссоры и даже потасовки, однако мудрое правило: "рука руку моет" всевластно царит над маклаковским обществом. Тут же труждающиеся и обремененные прогаром, то есть банкротством, находят для себя в некотором роде мирное и тихое пристанище, ибо аукционный промысел во всяком случае дает своим адептам-племянникам возможность хлеб жевать, а хозяева иногда сколачивают и капитальцы весьма почтенного свойства.

Наконец появились в Машиной квартире и кредиторы с несколькими посторонними покупателями и двумя-тремя толкучными торговками, что торгуют подержанным платьем и разным тряпьем. Таков обычный характер публики, присутствующей на всевозможных аукционах. Помощник с аукционистом взглянули на часы и послали за хозяйкой. Маша вышла к ним, бледная и смущенная: она не ждала такого большого сборища.

Гурьба маклаков встрепенулась - по комнате пошел легкий, полушепотливый говорок. Аукционист даже с некоторой подобающей торжественностью стал на свое место за столом, постучал для начала молотком своим и, заглянув в реестр, внятно-монотонным голосом начал выкрикивать.

– Шубка на лисьем меху, воротник соболий - три рубля; кто больше?

Корпорация маклаков тотчас же выслала из своей среды пять "выборных хозяев", назначение которых в этом случае - торговаться, то есть справлять службу за "обчество", пребывающее на сей конец в полном безмолвии.

Подручный аукциониста вытащил и понес напоказ публике продающуюся вещь.

– Три рубля - кто больше? - повторил аукционист, флегматически постукивая слегка молотком и обводя взорами публику.

– С кипейкой! - пискнул чей-то голос в углу, за многочисленными спинами покупателей.

– Мартын на алтын, а Федосья с денежкой, - пробасил, в виде остроты, один из выборных, и острота эта очень утешила братию.

– Три с копейкой - кто больше?

– Десять рублев!

– С пятачком!

– Гривна!

– Полтинка!

– С семиткой!

– Тринадцать рублей семь гривен - кто больше? - монотонит между тем аукционист.

Из публики, не принадлежащей к маклаковскому "обчеству", продирается вперед солидных лет господин с явным намерением набивать цену, чтоб оставить вещь за собою.

– Куды те, лешего, прет? стой на месте! - дерзко ворчат на него ближайшие племянники, нарочно заслоняя дорогу. - Чего толкаишься? барского форсу показывать, что ли, захотел?

Солидный господин оскорбился и подымает перебранку с ближайшим из оттиравших его маклаков. А тем только того и надо. Пускается в ход первая из обычных маклаковских уловок: господина обступают несколько человек и своим смехом да новыми дерзостями неослабно поддерживают начатую перебранку, стараясь во что бы то ни стало отвлечь внимание солидного господина от молотка аукциониста. А молоток этот меж тем все постукивает себе полегоньку, и не успел еще солидный господин сделать маклакам достодолжное внушение насчет своего ранга и сана, как молоток громко пристукнул последний раз - и вещь осталась за одним из выборных обчества в двадцати рублях, тогда как стоила триста. Маклаки утешаются. Господин - с носом; видит, что поддался на уловку, и дает себе слово впредь на таковую уже не поддаваться, а стойко выдерживать характер, не отвлекая внимания от аукциониста. Маклак - народ зоркий: взглянет на физиономию и нюхом чует уже, как лягавая собака, в чем кроется дело.

– Бурнус-манто бархатный, стеганый на гагачьем пуху - два рубля. Кто больше? - снова постукивает аукционист.

– Рубль!

– Пятачок!

– Три копейки!

– Пять рублев!

– Шесть!

– Продал! - замечает, обращаясь к соседу, маклак, предлагавший пять рублей, что на языке маклаков значит - отступился и больше торговаться не намерен.

– Четырнадцать рублей восемь копеек, - кто больше?

– Десять рублей! - возглашает солидный господин, стоя в кучке маклаков, все-таки не допускающих его продраться вперед к аукционисту.

– С рублем, - спокойно замечает в ответ ему один из выборных.

– Еще десять! - настаивает солидный.

– Еще с рублем, - отпарировал другой выборный.

– Ишь ты - голь, шмоль и компания, а как форсится! - дерзко смеются в глаза солидному господину окружающие маклаки, с целью подстрекнуть его на продолжение торга.

Аукционист придерживается и не выкрикивает вновь надбавившуюся сумму.

Один из выборных исподтишка одобрительно мигает ему глазком: хорошо, дескать, дружище, порадей на мир - не оставим.