Чтение онлайн

– Десять рублей! - горячась, набивает меж тем антагонист маклаков, явно задетый за живое.

– Забастуйте-ко лучше, ваше благородие, неравно карман у вас с дырам: проторгуетесь.

– Кто больше? - вопрошает аукционист.

– Пятак!

– Пятнадцать рублей! - настойчиво кричит солидный, начиная "зарываться".

– Рублик!

– Еще пятнадцать!

– Продали! - с предательской усмешкой слышится на стороне маклаков.

В конце концов, после пятиминутного торга, незаметно оказывается весьма почтенная цифра.

– Сто сорок три рубля, пять копеек. Кто больше? - кричит аукционист.

Молчание.

– Раз! - удар молотка. - Кто же больше?

– Опять молчание.

– Два!.. Никто, что ли, не хочет? Сто сорок три рубля, пять копеек больше кто?

Опять-таки полнейшее молчание. У солидного господина начинает сильно вытягиваться физиономия: видит, что зарвался, и снова попался на удочку.

– Три! - возглашает аукционист, пристукнув молотком. - Вещь за вами, позвольте получить деньги.

В гурьбе маклаков раздается громкий хохот.

– Честь имеем с дешевой покупкой поздравить! - апраксински-вежливо обращаются некоторые из них к своему антагонисту. - Позвольте вам, господин, билетик с адресом наших складов вручить: у нас такое манто при безобидной уступочке за девяносто пять можете получить всенепременно-с!

– Штука-то, братец, важнецкая!.. Лихо на перебой поддели! Вперед не суйся! - слышится говор в гурьбе - и действительно, проученный таким образом солидный господин - можно сказать с достоверностью - уж больше не сунется на аукционную продажу и не заставит повторить над собою вторую из обычных маклаковских проделок, известную под именем перебоя.

Маша с полнейшим равнодушием глядела на этот сбыт ее имущества. С выздоровлением прежняя тоска не возвращалась к ней более; напротив, ею овладела какая-то бессознательно-рассеянная и глубокая апатия, совершенная нечувствительность ко всему, что бы с ней ни случилось. Этот апатический покой был похож на неодолимый сон человека, которого привели с пытки, но который знает меж тем, что завтра его снова поведут на нее, и убежден, что в конце концов нет спасения и ждет его одна только смерть неизбежная. Она сидела и словно не замечала того, что вокруг нее происходит, - ни этого шума, ни этой тараторливой перебранки, которая поднялась между торговками и маклаками, когда дело дошло до шалей, кружев, мантилий и шляпок.

К двум часам пополудни все уже было кончено. Маклаки, по обыкновению, пошли в трактир вязку вязать, то есть производить между собою свой собственный, круговой торг на приобретенные вещи. Власть забрала выручку для отправки в "надлежащее место" на удовлетворение кредиторов, которых, кроме прежних трех, понабралось еще человека четыре. Управляющий домом явился за получением двухмесячных квартирных денег. Но с этим Маша уже сделалась сама: все вещи, не вошедшие в опись - белье и платья, она предложила ему взять на квит. Афера была слишком выгодна, чтобы отказаться - и управляющий забрал все остальное имущество Маши, внеся за нее хозяину квартирные деньги. А она даже рада была поскорее развязаться со всем, что напоминало ей о недавнем образе жизни. Когда дело и с управляющим было кончено, Маша случайно заглянула в свой кошелек: от прежних достатков теперь покоилось там пять рублей и несколько копеек, составляющих в данную минуту почти все ее достояние.

– Небиль вам, сударыня, напредки не требуетцы? - обратился к ней кредитор-мебельщик.

– Нет.

– Ну, так вытаскивай, ребята! - обернулся он к приведенным на всякий случай носильщикам. - Да глядите у меня, бережней, об косяки не шарыгай - не попорти!

* * *

Через полчаса Маша прошлась уже по совершенно пустым комнатам. Какое-то неизъяснимо-грустное чувство охватило ее при виде этих оголенных стен и окон. Шаги раздавались резче, голос гулче и звучнее, с явно заметным эхом. И необыкновенно живо, полно и ярко представила себе Маша всю эту уютную, милую обстановку, которая не далее еще как за два, за три часа наполняла эти комнаты; Маша вспомнила князя, его место у камина и первое счастливое время своей жизни в этой самой квартире. И это грустное чувство - чувство хозяина над своим разрушенным пепелищем и минувшим счастьем - заныло в ней еще сильнее, впервые после болезни пробив кору ее безразличной апатии.

Маша отошла к окну и тихо-тихо заплакала горючими и горькими слезами, приложив к холодному стеклу свой лоб и бессознательно глядя на пестревшую движением улицу.

В это время в прихожей опять позвонили, и вошел пожилой господин, весьма джентльменской наружности.

– Что вам угодно? - обратилась к нему удивленная Маша.

– Я... позвольте рекомендоваться: домохозяин здешний - потому...

– Я покончила уже все расчеты с вашим управляющим, - возразила девушка.

– Но, сударыня... я желал бы...

– Квартиру очищу завтрашний же день непременно, - снова перебила она.

– И, помилуйте, что такое квартира? Это все пустяки!.. Я к вам вовсе не с тем намерением...

– Я не понимаю, что ж иначе могло вас привести сюда? - резко спросила его Маша, которой в эту минуту было несносно каждое постороннее лицо и хотелось остаться одной совершенно, в полной тишине и безлюдном молчании.

– Привело сочувствие, - улыбнулся пожилой господин, - сочувствие к вам, ну и... к вашим стесненным обстоятельствам. Я вовсе не намерен гнать вас с этой квартиры, - я, напротив, хочу предложить вам остаться в ней.

– Я не имею средств на это, - сухо ответила Маша, которой эти слова показались одним из двух: либо пошлой и круглой глупостью, либо весьма аляповатой насмешкой над ее положением...

– Вот именно с тем-то я и явился сюда! - самодовольно подхватил хозяин. - Я - человек прямой... пришел предложить вам свои услуги относительно средств и прочего... Вы теперь лишены удовольствия кататься по Невскому - у вас завтра же снова явится пара рысаков, и ложа, и мебель, стоит только пожелать вам, сказать мне одно слово - я человек слишком богатый, для меня это - сущая безделица...

– Я вас попрошу удалиться отсюда, - с вежливой сухостью поклонилась ему оскорбленная девушка.

– Но подумайте, сударыня, ведь вы отказываетесь от собственного счастья; я могу предложить вам вдвое более, чем вы получали от Шадурского.

– Я повторяю вам: извольте выйти отсюда.

– Но ведь - мне кажется - право, все равно у кого ни быть на содержании?.. И что ж тут такого оскорбительного?

– Вон! - возвысила голос Маша, строго и энергично сдвинув свои брови и в этом жесте, в этих сверкнувших гневом глазах и в звуке ее голоса сказалось столько неотразимо повелевающей силы, что нахальный господин съежился, умалился как-то и, невольно покоряясь этой силе, поспешно скрылся за дверью.

– Кто больше даст... Тоже аукцион своего рода! - с горьким чувством негодования проговорила Маша, злобно закусив нижнюю губу и в волнении шагая по комнате. - Там торгуют вещи, здесь - человека торгуют.

XXVII

НА НОВУЮ ДОРОГУ

Лишь в эту минуту обнаружилось перед нею во всей своей цинической наготе то незавидное социальное положение, в котором стояла она даже и в то время, когда князь притворялся влюбленным и называл ее с глазу на глаз своею невестою. Маша убедилась наконец, что служила для него только вещью, которую покупают, когда она нравится, и бросают, как несвежие перчатки, когда пройдет минутная прихоть. Ей сделалось больно за свое человеческое достоинство. Нечего уж было закрывать себе глаза по-прежнему и тешиться иллюзиями. После стольких ударов, упавших на нее всею тяжестью своего гнета и сильно надломивших эту свежую натуру, Маша перестала быть беззаботно-милым ребенком и переродилась в женщину, в человека, который просто, прямо взглянул в лицо печальной действительности.