Чтение онлайн

– Нам бы часам к семи утра управиться, - вздыхает Гриша, - я бы Натку в школу успел отвести перед работой. А то Мария Зиновьевна никак не успевает. И Ниночка еще спит.

Я киваю. Да, неплохо бы к утру управиться.

Что ж, как ни неприятно в этом признаться, но, кажется, Кузьмич был прав. Мухин конечно же не появится в доме. И старуха завтра разнесет по всей округе весть о ночных гостях. Малоприятная перспектива. А если это дойдет до Мухина, то он, чего доброго, вообще из Москвы удерет. Ищи тогда его. И от этих беспокойных мыслей мне становится не по себе.

Бесконечно тянется эта проклятая ночь. Тихо в доме. Даже старуха перестала храпеть. Слышно только, как капает из крана вода.

Мы уже потихоньку клюем носами. Я смотрю на часы. Три. Самое тяжелое время, середина ночи. Надо сделать по кухне хоть несколько осторожных шагов и встряхнуться. Гриша сонно следит за мной.

Вдруг чуть слышно скрипит кухонная дверь, приоткрывается. На пороге стоит Анна Сергеевна. Поверх ночной рубашки она накинула пальто. Лицо у нее совсем бледное и губы дрожат. Одной рукой она стягивает на груди края пальто.

Анна Сергеевна останавливается в дверях и тихо, еле слышно спрашивает:

– Вы правду скажите, вы не из милиции?

Гриша серьезно и сочувственно смотрит на нее и тоже тихо отвечает:

– Да, мы из милиции, Анна Сергеевна.

Женщина вдруг прижимает свободную руку ко рту и молча плачет, еле слышно всхлипывая и втягивая ртом катящиеся по щеке слезы.

– Ну что вы, Анна Сергеевна... Ну что вы... Ну, успокойтесь, наперебой говорим мы, вскочив со своих табуреток.

Гриша придвигает ей свою:

– Да вы садитесь...

Анна Сергеевна неловко опускается на табуретку, стараясь запахнуть полы пальто.

– Вы... забрать его... пришли?..
– давясь слезами, спрашивает она.

Ладонь ее уже не прижата ко рту, она опустилась ниже и обхватила горло, словно пытаясь помешать рвущимся оттуда словам.

– Нет, - отвечает Гриша.
– Пока нам надо только поговорить.

Но она в отчаянии трясет головой.

– Что вы! С ним нельзя говорить! Это зверь. Он и слов-то не понимает!.. Простых слов!.. Я же... я в ногах у него валялась. Я умоляла... не пей, не пей! Семья же у тебя, дети... Как он измывается над ними, надо мной... вы бы видели только... Заберите!.. Христом-богом прошу, заберите... сил моих больше нет так жить...

– Успокойтесь, Анна Сергеевна, - волнуясь, говорит Гриша.
– Я вас прошу, успокойтесь. Нельзя так.

Я поспешно протягиваю ей стакан воды.

– Выпейте...

Но она ничего не видит, ничего не слышит, она словно в бреду и не может остановиться.

– Я бы уже давно... но как без отца? Два мальчика ведь... И эта ведьма еще... кружит, кружит... А мне он опостылел, ну совсем... со страхом жду его каждую ночь, с жутью... пьяный, грязный лезет в постель... скотина чище, ласковей... трясусь вся... Я вас прошу...
– Она вдруг соскальзывает с табурета на пол и тянет к нам руки.
– Ну, люди вы или нет?.. И дети же...

Гриша кидается ее поднимать.

Но в этот момент дверь кухни с треском распахивается и вбегает старуха. Она подскакивает к Анне Сергеевне и наотмашь бьет ее по лицу раз, другой...

– А-а, сука!.. На мужа родного!..
– вопит она.
– Да я тебя... убью!.. Своей рукой убью!.. Морду искровеню!..

Тут уже вмешиваемся мы. Но скрутить старуху оказывается не так-то просто, она вырывается, кидается во все стороны, плюется, кусается и изрыгает площадную ругань. По мне, так лучше любой пьяный хулиган, чем вот такая фурия.

Анна Сергеевна забилась в угол и оттуда испуганно наблюдает за безобразной сценой.

А когда уже нам удается угомонить старуху, из-за стенки раздается тонкий детский плач, а другой голос, постарше, к тому же хриплый спросонья, недовольно басит:

– Мам, опять эта стерва на тебя гавкает? Зарежу я ее, увидишь...

– Тише, Юрочка, тише, - давясь слезами, отвечает Анна Сергеевна.
– Спи, ради бога.

– Этот, что ли, припер?
– продолжает допрашивать детский голос.

– Не пришел, не пришел. Спи.

– Ну и ладно...
– засыпая, бормочет за стенкой мальчик.
– Пусть только придет...

Старуху мы отводим в ее комнату, и она со стоном и руганью валится на тахту.

Потом мы возвращаемся в кухню, и я говорю Анне Сергеевне:

– Но где же он, Федор? Как до него добраться? Без этого ведь ничего нельзя предпринять.

– Он тут... Он недалеко...
– еле слышно шепчет она.
– В сарае... там...
– Анна Сергеевна делает слабый жест рукой.

Я низко склоняюсь, чтобы уловить эти тихие, шелестящие слова, и в этот момент раздается осторожный стук в окно.

Гриша мгновенно гасит свет, и я раздвигаю плотные занавески. За окном непроглядная темень. Но когда привыкают глаза, я начинаю различать возле дома чьи-то неясные тени, двух или даже трех человек.

– Я открою форточку, - говорю я Анне Сергеевне, - а вы спросите, что им надо.

И толкаю форточку.

– Чего надо?
– громко, звенящим голосом спрашивает Анна Сергеевна.

– Здесь Лосев? Или Волович?
– кричит со двора чей-то знакомый голос.

Свои! Уж не прислал ли кого-нибудь за нами Кузьмич? Так или иначе, но это свои. И я громко откликаюсь:

– Здесь мы. Это кто?

– Володя! И Константин Прокофьевич тоже здесь. Выходите. Дело есть.

– Сейчас!

Я закрываю форточку и обращаюсь к Анне Сергеевне:

– Так где же этот сарай, вы нам покажете?

– Ой, боюсь!.. Хотя... когда Федор придет домой, она ему все скажет... он и взаправду убьет... Ну, что за жизнь, господи...

– Так покажите же нам этот сарай. Хотя бы издали.

– Да, да... издали... сейчас оденусь.

– Мы обождем на крыльце, - говорит Гриша.

Во дворе нас поджидают Константин Прокофьевич, Володя и с ними какой-то незнакомый паренек.

– Товарищ из штаба дружины, - поясняет мне Володя и, обращаясь к пареньку, солидно, хотя и дружески, говорит: - Все. Спасибо. Вы свободны.

Оказывается, наши товарищи неожиданно получили вполне достоверные данные о том, что Иван Зинченко, которого они поджидали у него в доме, сейчас находится у Мухина.