Чтение онлайн

– Да...

– И все-таки это случилось. А Вера была действительно молодой, в общем здоровой и, конечно, психически нормальной. Но вот неприятности у нее, видимо, были. И немалые, надо полагать.

Елизавета Михайловна молчит, низко опустив голову. Я вижу только ее мраморный лоб в еле заметной сетке морщинок и пышные, с легкой проседью волосы.

– И еще, - добавляю я.
– Вера была удивительно совестливым и правдивым человеком. Вы это заметили?

– Заметила...
– еле слышно произносит Елизавета Михайловна, не поднимая головы.

– Значит, что-то случилось, чего она не могла вынести, - продолжаю я. И случилось не сразу. Она давно жила в странно угнетенном состоянии. И тот разговор с вами...

Но Елизавета Михайловна не дает мне закончить. Она вскидывает голову, и, глядя мне в глаза, со сдержанным волнением произносит:

– Ну, хорошо, хорошо. Я вам скажу. Я вижу, у вас, как это ни удивительно, есть сердце. Но у меня оно тоже есть. И перед Вериной смертью... перед ее могилой... я...
– она нервно достает из сумочки платочек и мнет его в руке.
– Я тоже не буду молчать. У меня больше нет сил... если хотите. Такой девочке... уйти из жизни. Из-за чего?.. Это безумие какое-то... Но тот звонок... Я сама обезумела...
– Голос ее прерывается, она умолкает, потом, сделав над собой усилие, говорит дальше: - Мой супруг не очень-то постоянен, надо вам сказать... Я заметила. Он пытался ухаживать за Верой. Но тут его постигла редкая неудача... Она оказалась лучше, чем он о ней думал. Но одно время, мне показалось... И я позвонила... Ну, дура. Старая дура. Что вы хотите...

Она снова опускает голову и прикладывает платок к глазам.

– Простите, Елизавета Михайловна, - говорю я.
– Но, к сожалению, это не все, о чем я хотел вас спросить. И даже не самое главное. Вы разрешите?

– Пожалуйста...
– шепчет она.

Черт возьми, как тяжело вести такой разговор. Никакой другой, кажется, не требует столько душевных сил и нервов, и так не выматывает тебя самого. Заглядывать в исстрадавшуюся душу другого, особенно женщины, причем достойной и гордой женщины, это, если хотите, испытание для собственного достоинства и гордости. И только неотступная мысль, что я должен исполнить свой долг, не только служебный, но и нравственный, заставляет меня дойти до конца того пути, которым прошла Вера, и найти, и наказать того, кто искалечил, нет, кто, выражаясь по старинке, загубил ее жизнь.

– Вот о чем еще я хотел вас спросить, - с усилием говорю я.

Как мне хочется ей сказать: да плюньте вы наконец на вашего самодовольного и подлого муженька. Что у вас, нет самолюбия, что ли? Он не заслуживает вашей любви и защиты.

Но всего этого я не могу себе позволить. Это запрещенный и низкий прием. Она сама должна прийти к такой мысли, только сама. Она жена, она много лет рядом с ним, и я не знаю, что у нее в душе родилось и что умерло за это время. И я могу причинить лишнюю боль, могу оскорбить в ней что-то, разрушить. Нет, нет, все это я ей не скажу. Я скажу другое.

– ...Вот какой вопрос, - повторяю я.
– В тот, последний вечер, когда Вера... покончила с собой, она зашла к вам. Вы помните этот визит?

– Да...
– напряженным, почти звенящим шепотом отвечает Елизавета Михайловна, по-прежнему не поднимая головы, и комкает в руке платок.

– Ее на улице дожидался один человек. Ее возлюбленный. Которому она обещала в тот вечер ответить "да" или "нет". Обещала после того, как побывает у вас. Она на что-то надеялась, мне кажется.

– О-о...
– мучительно стонет Елизавета Михайловна, прижимая платок ко рту.
– Какой ужас...

– Перед этим Вера побывала в одной гостинице и привезла вам оттуда, от некоего Фоменко, какой-то сверток. Она долго была у вас, Елизавета Михайловна. Очень долго. А когда вышла, то сказала этому человеку: "Нет, Павлуша, ничего у нас не получится". Она простилась с ним. А через чае...

– Перестаньте! Я не могу это слышать!

– Это надо знать, Елизавета Михайловна. Потому что это правда. Так было.

– Все равно. Я вам скажу, как было...
– Она поднимает на меня покрасневшие от слез глаза.
– Тогда... в тот вечер... Станислав Христофорович кричал на нее... он ей сказал, что пойдет под суд... только вместе с ней... Что она преступница... что будет сидеть в тюрьме... Что... что...

Елизавета Михайловна роняет голову на грудь, плечи ее трясутся.

Вот теперь все, теперь у меня нет больше вопросов и нет сомнений.

Вечером я обо всем докладываю Кузьмичу. Здесь и наш следователь Виктор Анатольевич, Валя, Эдик Албанян и начальник его отдела.

– Он теперь никуда не денется!
– горячится Эдик.
– Факты взяток закреплены уже по "Приморскому", по Грузии и Тепловодску. А завтра я еду в Прибалтику.

– Вы по Москве-то работаете?
– спрашивает Валя.
– Мы ведь дали вам все его связи тут.

– Мы к ним добавили еще, - усмехается начальник Эдика.

– Ох, громкое будет дело!
– Эдик потирает руки.
– Увидите.

– Громкое будет, если разрешит руководство, - рассудительно замечает Валя и обращается к Кузьмичу: - А как будет по нашей линии, Федор Кузьмич?

– А никак.

Кузьмич выдвигает ящик стола, шарит там рукой и наконец выуживает пачку сигарет, достает оттуда последнюю, секунду смотрит на нее и, вздохнув, закуривает. Потом с ожесточением мнет пустую коробку и швыряет ее в проволочную сетку возле своего кресла.

– Что значит - никак?
– насупившись, спрашиваю я.

– То и значит. Дело о самоубийстве Веры Топилиной, полагаю, закончено. Так, что ли, Виктор Анатольевич?

Наш следователь досадливо кивает в ответ.

– Именно так, - говорит он.
– Завтра напишем постановление. И в архив.

– Как - в архив?!

– А так, - пожимает плечами Виктор Анатольевич.
– Доведения до самоубийства ты тут не докажешь.

– Так я и думал, - хладнокровно замечает Валя.

– Что же получается?
– еле сдерживаясь, говорю я.
– Этот подлец будет спокойно жить дальше, а...

– Он не будет спокойно жить дальше!
– вскочив со стула, горячо восклицает Эдик.
– Что ты говоришь! Он же преступник!
– Красный от возбуждения, он поворачивается ко мне: - И я тебе вот что скажу, слушай. Его разоблачила Вера. После смерти. Понимаешь? А ее смерть еще усугубит его вину, увидишь. Суд учтет факт самоубийства человека, которого Меншутин втянул в преступление. Это же факт, что он ее втянул.

– Но он ее довел до самоубийства, - не сдаюсь я.

– Докажи, - предлагает Кузьмич.
– Жена не даст официальных показаний. Она тебя предупредила. Кто еще? Павел? Это не свидетель. Ты сам понимаешь. А насчет суда он прав, - Кузьмич кивает на Эдика.
– Морально Меншутин ответствен за это самоубийство. Но и все. Что поделаешь? Дела, милые мои, кончаются иной раз и так...

Да, кончаются и так. И сдаются в архив. Дело раскрыто, и дело закрыто. Я прошел по третьей петле и, увы, оказался там, откуда начал.

Такого еще у меня не бывало, и у моего друга Игоря тоже. Завтра я ему все расскажу. Завтра он наконец выходит на работу.