Чтение онлайн

Итак, с одной стороны, Вера подписала явно незаконную бумагу. С другой стороны, она решительно отказалась и от денег, и от подарка председателя колхоза. Как это понять? Зная Веру, можно предположить только одно: Меншутин уговорил или обманул ее, а может быть, и просто заставил подписать ту бумагу. И вознаграждение за это Вера не пожелала получать ни в какой форме. Значит, она чувствовала вину. Можно представить себе ее состояние в то время. Как она, должно быть, металась, как мучилась, как искала выход!

В этом состоянии даже Вера, замкнутая, молчаливая, необычайно застенчивая, и та неминуемо должна была себя чем-то выдать окружающим, хоть чем-то поделиться с ними. С кем же? В первую очередь, конечно, с самыми близкими. Ведь вот, например, Вера решила уйти с работы. Теперь-то понятно почему. Дело тут не в болезни, не в усталости или неудовлетворенности работой. Дело тут в стыде и в страхе. Но главным образом в стыде, в неспособности к обману и в невозможности избежать его, пока она работает под началом Меншутина. И Вера поделилась своим решением уйти с Любой, с Катей и, кажется, с сестрой, с Ниной, как раз с самыми близкими ей людьми. Но поделилась не до конца, причину ухода она им не сказала, истинную причину. Не решилась. Может быть, она еще чем-то поделилась с этими людьми, хоть чуть-чуть приоткрылась им? Я теперь, кажется, пойму любой ее намек.

И я решаю проверить свои предположения.

Для начала я отправляюсь в Подольск, предварительно сговорившись с Ниной по телефону.

Мы встречаемся с ней в обеденный перерыв у дверей ее учреждения, и я провожаю Нину до дому. По дороге нам поговорить не удается. К сожалению, у Нины здесь, в Подольске, миллион знакомых, она не успевает сказать мне и двух слов, как уже с кем-то оживленно здоровается, что-то кому-то кричит и машет рукой или просто лучезарно и кокетливо улыбается.

Дома нас встречает, тоже пришедший обедать, ее супруг, невысокий, белобрысый крепыш с вкрадчивыми, обволакивающими манерами и рысьими глазами. Кроме него, в доме еще оказываются Нинина свекровь и старая-престарая, однако весьма говорливая бабушка, глухая и громкоголосая.

Эта самая бабушка переполняет чашу моего терпения, и я сухо объявляю, что мне надо поговорить с Ниной наедине. Никто, естественно, не возражает, все знают, откуда и зачем я приехал. Виктор - так зовут Нининого супруга услужливо провожает нас в соседнюю комнату и осторожно прикрывает дверь. Теперь наконец я могу объяснить Нине, что мне от нее надо. И Нина задумывается, хмуря тонкие, подщипанные брови. Ей тяжело думать о Вере, я это чувствую.

– Ну вот однажды, - вспоминает наконец Нина, - она была у нас и спрашивает Витю: "Что бывает за обман?" А он говорит: "Смотря какой обман". А Вера говорит: "Ну, например, если человек получает то, что ему не положено". Ну, Витя, конечно, смеется. А я вижу, у Верки губы дрожат. А Витя спрашивает: "Что ж он, по фальшивым документам чего-то получает?" - "Нет, говорит, не по фальшивым, но нечестно". Витя говорит: "Так не бывает. Если документы в порядке, значит, все честно". А Верка моя трясет головой и чуть не плачет. "Бывает, говорит, бывает. Я знаю". Ну, словом, ни до чего не договорились. Не захотела она больше ничего сказать. Она вообще о своей работе ничего не рассказывала. Как будто в почтовом ящике работала и одни секреты у них там.

Вот и все, что Нина может вспомнить. К сожалению, это ничего не объясняет. Хотя и свидетельствует, в каком напряжении и страхе жила Вера все это время, как терзала ее мысль о неправде, о нечестности сегодняшней ее жизни.

На следующий день, в обеденный перерыв, я еду к Любе. Но в министерство на этот раз не захожу, а встречаюсь с девушкой на улице, у входа. Мы сворачиваем с Садового кольца на какую-то узкую, тесную улицу.

– Скажите, Люба, вы не замечали, чтобы Вера что-то скрывала, чего-то боялась?
– спрашиваю я.

– Нет, - подумав, качает головой Люба, - этого я не замечала. Она, по-моему, нервничала, она... вы говорите, боялась?

– Ну, может быть, вам что-то показалось странным в ее поведении, что-то вас удивило?

– Ну что же могло меня удивить? У нее своя работа, у меня своя...

– Но по каким-то делам вы все-таки сталкивались?

– Какие там дела, - Люба машет рукой.
– Передам на подпись бумагу или письмо, попрошу конверт, чистый бланк.

– У каждого главка свой бланк?

– Конечно. Ой, я вспомнила, что меня однажды удивило, - Люба усмехается.
– Пустяк, конечно.

– Все-таки что же?

– Однажды я встретила Веру в секретариате, она несла бланки другого главка, не нашего. Увидела меня и почему-то смутилась. А может, мне и показалось.

– Какого именно главка, не помните?

– Конечно, помню...

И Люба называет мне тот самый главк, на бланках которого были отпечатаны фальшивые письма в областные управления сельхозтехники.

– ...А потом, - продолжает вспоминать она, - ну, буквально через час, наверное, я зашла к Станиславу Христофоровичу с бумагами, а он диктует что-то Вере, она печатает. Увидел меня и сразу умолк, прямо на полуслове. Так это странно мне показалось. А печатала Вера на бланках того главка, я заметила. Это меня тогда тоже удивило. Но все это, в общем, тоже пустяки.

– А кому эти письма адресовались, вы не знаете?

Люба пожимает плечами.

– На места шли. Но обычно мы все письма сдаем в экспедицию. А эти... Вера сама приезжим товарищам отдавала. Я, например, у Фоменко такое письмо видела. Вера сказала, что так начальство велело. Вполне возможно, кстати. Но ведь вам надо, наверное, совсем другое? Вы мне поточнее скажите, что именно.

Я чувствую, как Люба мечтает хоть чем-то быть мне полезной. Она и не подозревает, что уже мне помогла.

– Что же еще вы помните странного в ее поведении?
– спрашиваю я. Может быть, она делилась с вами какими-нибудь неприятностями?

– Неприятностями?.. Не помню... Знаете, вот однажды она мне сказала... когда я ее попросила...
– Она вдруг смущается, - ну, в общем, не рассказывать девчатам про одну историю... А Вера мне говорит: "Ох, устала я от чужих секретов! Ты даже не представляешь, как устала". И такая, знаете, тоска у нее в голосе была, ой, прямо невозможно! Сейчас и то вспомнить не могу спокойно.

Люба отворачивается.

Мне уже многое ясно с этими фальшивыми письмами. Я теперь вижу, как постепенно запутывалась Вера, как все глубже затягивал ее Меншутин в это болото. И росло, росло отчаяние в ее душе. Ведь она все яснее начинала понимать, что вокруг нее происходит. Петля затягивалась все туже. И выхода Вера не видела.

Тем временем, сделав круг по каким-то соседним переулкам, мы возвращаемся к зданию министерства. И обеденный перерыв у Любы тоже подходит к концу.

Мы прощаемся, я благодарю, и Люба с надеждой и удивлением спрашивает:

– Неужели я вам чем-нибудь помогла?

...В конце дня я наношу визит Кате Стрелецкой. И он оказывается самым важным из всех.

Катя, высокая, тоненькая, стремительная, одета как и в первую нашу встречу. На ней потрепанные джинсы и полосатая, похожая на матросскую тельняшку, кофточка. Она курит сигарету за сигаретой, кипит, возмущается и горюет.

– Словечка она про работу свою не говорила. А уж если она не хотела, так тут клещами из нее ничего не вытянешь, из этой дурехи. Я до сих пор успокоиться не могу. Надо же! Так глупо. Так по-идиотски!
– она стучит кулачком по колену.
– Вот только заладила: "Уйду". Почему "уйду"? А ей, видите ли, тяжело. Целый день за столом с маникюром сидеть тяжело. Поишачила бы она, как я.