Чтение онлайн

В этот момент в коридоре раздается телефонный звонок. Катя мгновенно вскакивает с дивана, чуть не опрокинув стоявшую возле нее пепельницу, и выбегает. Она все делает вот так же порывисто и стремительно, уверен.

– Не туда попали, молодой человек, - слышу из коридора ее энергичный голос.
– Да, да. Привет.

Катя вбегает в комнату и неожиданно как вкопанная останавливается на полпути к дивану.

– Слушайте, - говорит она, проводя рукой по лбу.
– А ведь я кое-что вспомнила. Как-то вечером я сидела у Веры, и вдруг ее позвали к телефону. Звонила какая-то Елизавета Михайловна. И Верка моя чуть не плача ей говорит: "Ну откуда я могу знать? Вы же видите, я дома... Да никогда этого не было... Ну и выясняйте на здоровье. А меня оставьте в покое". И еще что-то в этом роде. И вернулась расстроенная, конечно. И, по своему обыкновению, ничего не желает рассказывать. Вы когда-нибудь видели такую женщину, которая лучшей подруге ничего не рассказывает? Я ей в шутку говорю: "Что, чужих мужей крадешь? Давай, давай, не теряйся". А она с таким испугом на меня взглянула, будто и в самом деле чужого мужа украла. О господи! Вот вспомнила и расстроилась.

– Так вы ничего больше и не узнали?

– Так и не узнала. А весь вечер приставала. Интересно же, Верке вдруг чья-то жена сцену закатывает.

Вскоре мы с Катей прощаемся.

Но этот телефонный разговор не выходит у меня из головы.

Вечером я рассказываю о нем Вале и Эдику, и в конце концов после немалых раздумий и споров у нас рождается план новой операции.

Дело в том, что Меншутин уезжает в командировку. Причем весьма активно ее добивается. Все это сейчас нам на руку. Если бы он не уезжал, операцию пришлось бы отменить. И это было бы очень досадно.

Нам нужны последние доказательства.

Вернее, последние нужны Эдику. У нас нет и первых.

Эдик же полон азарта и гнева.

– Ты, дорогой, не представляешь до конца социальной опасности Меншутина. Серьезно тебе говорю. Не улыбайся, пожалуйста, - с горячностью объявляет он, сердито блестя своими черными глазами, и начинает загибать пальцы.
– Вот, гляди сам, пожалуйста. Разложение государственного аппарата раз. Подрыв доверия к нему со стороны граждан - два. Нравственное калечение людей, всеобщее убеждение, что только обманом, взяткой, обходом закона можно чего-то добиться. Шуточки?
– Эдик смотрит на нас с Валей бешеными глазами и, сделав паузу, продолжает: - Или думаете, сотни лет Россию разворовывали и не разворовали, так и сейчас не разворуют?

– Мы именно так и думаем, - серьезно говорит Валя.
– По долгу службы.

Но Эдик никак не реагирует на его иронию.

– Что же прикажешь делать, а? Стрелять?
– рычит он.
– Если больше ничего не действует.

– Только не это, - качаю головой я.
– Пока что давай ловить. С поличным. Вот, например, Меншутина. Он едет завтра, это точно?

– Да, - кивает Эдик и нервно закуривает.
– У него билет на поезд уже куплен. Отходит в десять тридцать пять.

Я поворачиваюсь к Вале:

– Ты его проводишь. С вокзала звони мне. И я начинаю действовать. Договорились?

Так все на следующий день и происходит.

В положенный час звонит Валя:

– Уехал. Вагон семь. Между прочим, в девятом вагоне едет Жанна.

– Ого!
– не выдерживаю я.
– Сюрприз.

– Не такой уж и сюрприз, - спокойно, почти равнодушно возражает Валя и добавляет: - Этого следовало ждать. Ну, счастливо.

Последние слова его означают, что теперь очередь действовать мне.

И я берусь за телефон.

А еще через час я сижу за столиком в кафе и с нетерпением поглядываю на часы. Что за причуды назначать деловые свидания в кафе! А впрочем, почему бы и нет? К себе в отдел приглашать эту женщину мне не хотелось. Еще меньше желания у меня было идти домой к ней и снова попадаться на глаза той злобной старухе. Так что, пожалуй, встреча в кафе не такая уж плохая идея.

Но вот наконец с улицы появляется знакомая статная фигура. Сквозь стеклянную дверь я вижу, как Елизавета Михайловна скидывает у гардероба пушистую шубку и оказывается в строгом темном платье с замысловатым кулоном из черненого серебра на груди. Около зеркала она поправляет двумя руками пышную прическу и спокойно, с достоинством проходит в небольшой зал, оглядывает его и направляется в мою сторону.

Я встаю, подвигаю ей стул и заказываю подошедшей официантке кофе и пирожное.

– Извините, Елизавета Михайловна, - говорю я, - что вынужден был вас побеспокоить.

– Пожалуйста.

– И за выбранное место для встречи. Но хотелось...

– Это лучше, чем если бы вы пришли ко мне домой, - сухо перебивает она меня.

– Вот и я так думал. А дело в следующем. Открылись новые обстоятельства, которые требуют уточнений. И в связи с отъездом Станислава Христофоровича мне приходится обратиться к вам.

На узком, бледном лице ее ничего не отражается. Удивительно флегматичная особа.

– Пожалуйста, - вяло говорит она.
– Если чем-нибудь могу быть вам полезна.

– Хочу предупредить вас, - продолжаю я.
– На всякий случай. Все, что вы мне сейчас скажете, автоматически становится нашей профессиональной тайной, и никто об этом не узнает. В этом мы напоминаем врачей.

– Я не собираюсь открывать вам никаких тайн, - пожимает плечами Елизавета Михайловна.

– Как знать, чего коснется наш разговор, - возражаю я.
– Теперь второе. За это вы меня тоже заранее извините. Я прошу вас быть со мной правдивой. Лучше вообще не отвечайте. Ведь мы все вынуждены будем проверить, как вы понимаете. И может получиться конфуз.

– Второе ваше предупреждение тем более излишне, - холодно говорит Елизавета Михайловна.

– Тем лучше, - киваю я.
– А спросить мне вас хотелось бы о двух обстоятельствах. Они, как вы, наверное, догадываетесь, касаются Веры Топилиной. Мы продолжаем расследовать причину ее смерти. Для этого нам надо все о ней знать. Так вот. Первый мой вопрос, очевидно, весьма деликатный. Поэтому прошу вас помнить мое первое предупреждение. Речь идет о вашем телефонном звонке Вере. Месяца три тому назад. Я могу вам напомнить только то, что отвечала вам Вера: "Откуда я могу знать?", "Вы же видите, я дома", "Выясняйте на здоровье", "Оставьте меня в покое". Ваше имя она назвала в самом начале разговора.

По мере того как я говорю, бледное лицо Елизаветы Михайловны заметно розовеет.

– К судьбе Веры этот разговор отношения не имеет, - сдержанно замечает она.

– Значит, вы вспомнили этот разговор. Поверьте, мне так же неприятно спрашивать вас о нем, как вам отвечать. Но... Я вам скажу кое-что о судьбе Веры. Дело в том, что сейчас уже можно считать твердо установленным: она покончила с собой.

Елизавета Михайловна в испуге всплескивает руками:

– Не может быть... Ведь Станислав Христофорович...

– Да, он тоже считает, что это не может быть. И очень хочет, чтобы этого не было. Даже убеждал меня. Вы, наверное, помните. Очень настойчиво убеждал.

– Помню...

Стынет кофе, не тронуто пирожное. Слишком крутой, напряженный и трудный разговор сразу возникает между нами.

– Станислав Христофорович, - продолжаю я, - если помните, говорил: молодая, в общем здоровая, психически нормальная девушка не может покончить с собой. Да и особых неприятностей у нее, по его словам, не было. Помните?