Чтение онлайн

Задержанный оторопело молчал.

– Документы у тебя есть?

Злоумышленник в клетчатом вновь не ответил, лишь рот его скривился еще больше, став почти вертикально.

– Отвечай!
– лейтенант ткнул ему маузером в подбородок, но внезапно ощутил..., нет - не боязнь, а какую-то свою беспомощность в этой черной непроглядной, мятущейся снежными вихрями, ночи. Видавший виды опер явственно ощутил холодок, прокатившийся от затылка по спине, и застывший на пояснице неожиданной струйкой пота.

Рука с маузером отдернулась от подбородка неизвестного, и оперативник отступил на шаг назад, продолжая освещать его фонариком. Луну заслонила небольшая тучка и, помимо гнетущей тишины, на проулок опустилась кромешная тьма, метель давала о себе знать лишь колючим градом снежинок, молотивших по правой стороне лица.

Не то, чтобы тертому розыскнику было неведомо чувство страха. В еще недолгой его службе случалось всякое - и смерть смотрела на него сквозь дульный срез бандитского обреза, и память хранила тусклый отблеск подлой заточки, беззвучно входящей в его шею, и .... Служба предоставила ему возможность испытать многое и ощутить полный набор, присущих человеку свойств, но сейчас это было ощущение совершенно иного рода.

Наверное, это можно было сравнить с последней мыслью комара, погружающего свой хоботок в чужую плоть и спиной, почувствовавшего, что на него летит удар в сотни тысяч раз сильнее, чем требуется для разрушения его телесной оболочки и избежать его уже невозможно. Оперативник попытался сделать еще шаг назад, но нога не послушалась, намертво вцепившись сапогом в заснеженную землю, липкие ручейки пота стекали из-под шапки по бровям, прокладывая бороздки на замерзших щеках....

– Ты, что же, мусорок поганый, хочешь, чтобы я тебе сразу запел?
– треснутый переливчатый тенорок задержанного ворвался в уши, и ощущение безысходности сразу пропало.

– Отпустило..., - не успел порадоваться розыскник, как послышался приглушенный топот нескольких ног.

Тучка сдвинулась с яркого лунного диска и за спиной связанного бандита, в сразу заискрившейся снежной круговерти, замаячило несколько приближавшихся неясных фигур.

– Стой!
– закричал старший группы надтреснутым голосом.

– Это мы, старшой! Свои!
– трое его подчиненных возвращались пустыми, видимо не сумев догнать убегавших злоумышленников.

– Стрелял кто?

– Я стрелял, - сказал, казавшийся смущенным Сучков, - только разве попадешь тут... Больше для страху. Чтоб остановился.

– Увертливый он... Да, и темень, - подтвердил Рыжов, поправляя сползшую на лоб ушанку, бывшую ему великоватой.

– Не очень то они и гнались, - ясно прозвучал в голове лейтенанта чей-то язвительный голос, - этот стрелял вверх, сразу за ближайшим домом, а потом выжидали с напарником и даже успели покурить.

Старший группы досадливо мотнул головой, отгоняя дурацкое наваждение.

– А, что этот, переодетый котом?

В разговор вступил низенький Нигматуллин, со скуластым лицом и узкими глазами, - я за ним бежал... А он... Шмыгнул в сугроб и пропал.

– А этот татарин, - не отставал язвительный голос, - присел за сугробом у забора, да, так и просидел там все время. А, кот, кстати, настоящий.

Лейтенант с подозрением глянул на задержанного, не он ли чудесит?

Но клетчатый бандит равнодушно смотрел в сторону, не проявляя никакого интереса к разговору оперативников, и лишь дергал кончиком носа, пытаясь поправить свое сползающее одностеклышковое пенсне.

Глава двадцать шестая

2.5. Москва. Лубянка. Иисус из Назарета.

Хищные, любопытные, презрительные и равнодушные взгляды встретили человека, одетого, как гласит известная русская пословица - с миру по ниточке. На узковатых, для его роста, плечах просторно сидела старенькая, но чистая косоворотка с расшитым на груди то ли украинским, то ли белорусским орнаментом. Вероятно, ввиду стоявших сильных холодов, чья-то сердобольная душа пожертвовала ему, бывшую когда-то меховой, черную жилетку. От меха, впрочем, остались некие облезлые территории, обильно покрытые клочками шерсти неизвестного животного. Да и сам мех был, скорее, по меткому народному определению, рыбьим.

Синее галифе с выцветшими широкими красными лампасами было явно казачьим - об этом говорила и зауженная их верхняя часть. На ногах сидели, неопределимого уже цвета, донельзя растоптанные ботинки, к тому же, великоватые, отчего человеку приходилось постоянно шаркать ногами. Головного убора на нем не было. Не наблюдалось и какого-нибудь узелка с вещами.

Рыжеватая аккуратная бородка и длинные, потемневшие до каштановых, по причине отсутствия качественного мытья, волосы, выдавали в нем интеллигента, связанного, вероятно, с преподавательской деятельностью в учебных заведениях, причастных к искусству.

Неприятно скрежетнувший снаружи засов, окрашенной коричневой краской двери, показал, что прибывший определен новым постояльцем переполненной уже камеры, значившейся в тюремном реестре под номером 34.

Новичок застыл у входа, обводя камеру отрешенным взглядом, отыскивая им свободный уголок, где можно было бы пристроиться.

Однако существующие тюремные обычаи требовали, чтобы вновь прибывший представился по определенной форме, и тогда уже камера, а точнее - угловой камеры решали достоин ли он принятия в данное небольшое тюремное сообщество. И какое место ему определить, в соответствии с поведанными им заслугами - поближе к окну ли, к двери, или вовсе у накрытой крышкой параши, стоявшей в отдаленном углу камеры.

Новичок же продолжал молчать и водить по сторонам отсутствующим взором, не решаясь пока сделать шагов.

– Язык проглотил?
– с угрозой прохрипел невысокий крепыш с нависшей над глазом лихой челкой на стриженой коротко голове.

Засученные руки его были сплошь покрыты синими наколками. В каждой камере имелся назначенный угловым "забойщик", который, при необходимости, по воровским правилам, умышленно создавал конфликтные ситуации и зачинал разборки. Крепыш с наколками исполнял именно эти функции. Он сделал три шага навстречу новичку и уже примеривался куда половчее нанести удар, чтобы сразу свалить на пол, не желавшего представиться строптивца и, тем самым заслужить одобрение сокамерников.

– Охолони, Перстень, - негромким голосом произнес, сидевший на шконке у самого окна, высокий широкоплечий, с покрытым неровными шрамами, мужественным лицом заключенный, - не трожь мужика.

– Дык я....

– Дык-дык, индык, - беззлобно передразнил его широкоплечий, - отойди к ... тебе говорю, - он витиевато и красиво выругался.

Он всматривался в прибывшего пристальным изучающим взглядом, постукивая по боксерскому, друг о друга здоровенными кулачищами. Старший камеры, по воровскому определению - угловой, в прошлом, и в самом деле, был боксером. И даже чемпионом Москвы в тяжелом весе, в середине двадцатых годов.