Чтение онлайн

Комментируя другие строки упомянутого стихотворения, Державин в «Объяснениях» на свои сочинения писал: «“Мои предвестья велегласны / Уже сбылись… / Умолк рев Норда сиповатый, / Закрылся грозный, страшный взгляд”. – Сии 4 стиха относятся к оде “На рождение в севере порфирородного отрока”, в 3-й части напечатанной, где изображается Борей с седыми волосами, который прогоняется взглядом новорожденного. Неприятели автора растолковывали, что последними двумя стихами описывается портрет императора Павла, который имел и страшный взгляд и сиповатый голос, и сие довели до императрицы Марии Федоровны [118] ; автор ответствовал, что могут думать как хотят; но стихи сии относятся до вышесказанной оды. По сей однако причине бывший тогда генерал-прокурор Беклешов запретил цензуре пропускать сию оду, и потому она тогда напечатана не была; однако ж император автору за нее прислал в подарок перстень брильянтовый, стоящий 5 тысяч рублей, и после, когда императрица Елизавета Алексеевна, любопытствуя прочесть письменные авторовы сочинения, в числе которых и сия ода была, никакого на ней примечания не сделала, а притом переведена она тогда же князем Белосельским на французский язык и немецкий и на прочие; то автор уже и не мог ее не поместить в издании 1808»427. Правда, рассказывали, что Трощинский, занявший важный пост при Александре, во время присутствия в Сенате отозвал поэта в сторону и передал ему волю императора, чтобы он не только не печатал оды, но и не давал с нее списков. Державин с огорчением возразил, что едва ли государь приказал сообщить ему это повеление в Сенате. «Да, – отвечал будто бы Трощинский, – ежели бы существовала тайная, то вы там услышали бы это; но мне не было назначено ни время, ни место». По другому преданию, Александр, получив оду Державина, сказал: «Пусть он вспомнит, что писал при восшествии на престол моего отца»428.

Если Безбородко не отдал на самом деле важнейшие династические бумаги Державину, то, следовательно, оставил бы их у себя или нашел лучшую кандидатуру. «Другие», да и родственники самого Безбородко по этому поводу не молчали. Так, П.И. Бартенев об упомянутых документах сообщал: «Есть предание, идущее от князя Безбородки, что бумаги по этому предмету были подписаны важнейшими государственными лицами, в том числе Суворовым и Румянцевым-Задунайским…»429 Немилость Павла к первому и внезапная кончина второго тотчас, как он узнал о восшествии на престол Павла, произошли будто бы вследствие этого [119] . По другому преданию, соответствующие бумаги хранились и у обер-прокурора Святейшего синода графа А.И. Пушкина, который их, как и Безбородко, уничтожил (об этом рассказывали его дочери – княгиня Е.А. Оболенская и С.А. Шаховская)430.

В конце XVIII столетия по рукам ходила рукопись под заглавием «Екатерина в полях Елисейских», в которой особо рассматривался поступок Безбородко. Е.П. Карнович рассказывает: «Неизвестный автор изображает царство мертвых, куда прилетают души умерших русских людей, чтобы здесь по воле Зевеса поступить под начальство Екатерины, сопричисленной богами к их сонму. Екатерина требует к себе Безбородко и напоминает этому “недостойному рабу” своему, что ему была поручена тайна кабинета, что чрез него должно было осуществиться важное намерение государыни – восшествие на престол внука ее императора Александра Павловича и что относящийся к тому акт был подписан ею и соучастниками упомянутой тайны. “Ты изменил моей доверенности, – упрекает Екатерина Безбородко, – не обнародовал его после моей смерти”. В свою очередь Безбородко в таких словах оправдывается перед Екатериною: “Еще до приезда в Петербург из Гатчины наследника я собрал Совет, прочел акт о возведении внука твоего. Те, которые о сем знали, стояли в молчании; а кто в первый раз о сем услышал, отозвались невозможностью исполнения. Первый, подписавшийся за тобою к оному, митрополит Платон подал голос в пользу Павла, и прочие ему последовали”. “Правда, – объясняется далее Безбородко, – ежели судить строго, я, конечно, должен бы был умереть, исполняя твою волю. Знаю и то, что дела мои и совесть мою судить будет Великая Екатерина, которой человеколюбивое сердце умеет отличать невольное преступление от умышленного”. Несмотря на такое льстивое оправдание, Екатерина отослала, однако, от себя Безбородко, приказав призвать к себе митрополита Платона. Выслушав от него указания “на время, обстоятельства и Павла”, она удалила и его, приказав, чтобы он ей никогда на глаза не показывался» (курсив наш. – О. И.)431. Примечательно, что, согласно этой версии, Совет собирает не П.А. Зубов или Н.И. Салтыков, а Безбородко и что первым, кто решил вызвать Павла Петровича, был митрополит Платон, что противоречит версии Ростопчина.

Доказательством упомянутой версии являются немыслимые награды, которые получил А.А. Безбородко со дня воцарения сына Екатерины II: княжеский титул, 16 тысяч душ крестьян, 80 тысяч десятин земли, пожалование портрета Павла, никому в течение первых трех лет не данного, возведение матери его в статс-дамы и т. д. и т. д. Все это, конечно, не может быть объяснено выдающимися деловыми качествами Александра Андреевича или резкими сменами настроения Павла, который, как утверждает Ростопчин, даже ненавидел одно время Безбородко432. Примечательно, что когда император узнал о смерти последнего, то он будто бы произнес: «У меня все Безбородки». Предателей, как правило, не особенно уважают даже те, кто пользуются их услугами.

Н.И. Григорович писал во 2-м томе своего фундаментального исследования о А.А. Безбородко: «…В настоящее время, пока не откроется каких-нибудь новых документов, которые снимут с Безбородки обвинение в нарушении воли покойной императрицы, приходится допустить, что он, уступая силе обстоятельств, доставил Павлу получить приготовленный Екатериною акт устранения его от престола и вступить на престол вслед за не желавшей этого покойною его родительницею»433.

Однако всему сказанному тут противоречит изменение отношения императрицы к Безбородко в последние годы ее жизни. Известно, что он после смерти князя Потемкина занялся мирными переговорами с турками. Мир был заключен, и он возвратился в Петербург 10 марта 1792 года. Однако там за его отсутствием происходили важные события. Многие дела, которыми занимался Безбородко, перешли к П.А. Зубову. Еще 16 октября 1792 года А.В. Храповицкий записал в своем дневнике: «Граф. Ал. Андреевич Безбородко поехал пред полуднем, и, со мною прощаясь, дружески просил о корреспонденции, и в то же время, обманывая меня относительно производства всех дел, обманул и себя, не предузнав Зубова влияние, а я скоро увидел собственноручную ее величества записку, по коей заключил, что во всем опрутся на Зубова и что самое последствие времени доказало»434. А «дуралеюшка» Зубов взял все под свои руки. 12 марта он был пожалован в генерал-поручики и генерал-адъютанты. А.В. Храповицкий, записывая это в своем дневнике, начал словами: «Действие графского приезда…»435

По словам А.Р. Воронцова, писавшего 14 мая 1792 года к брату в Лондон, «Безбородко отсутствием своим приобрел славу имени, но сей случай лишил его прежней мочи в делах, ибо господин Зубов, в его отлучку, вступя во все экспедиции, удерживает их в своих руках, а на удел Александру Андреевичу мало что остается, и то почти для одной формы». Сам Безбородко так объяснял свое положение С.Р. Воронцову: «Когда я, из единого, конечно, усердия к отечеству, напросился на поездку в армию, и я тогда думал, что моя отлучка даст повод к разделению дел многочисленных и силы человеческие, паче же в моих летах и здоровье, превышающих, то был спокоен, полагая, что успех моей комиссии даст мне повод поставить себя так, что ежели угодно, я буду отправлять только самые важнейшие дела и найду для себя превеликое облегчение, сходное с чином, с состоянием и службою моими». Далее Безбородко, упомянув о том, что он, исполняя волю государыни, поспешил приехать в Петербург, продолжает: «Но что нашел я? Нашел я идею сделать из Зубова в глазах публики делового человека. Хотели, чтоб я по делам с ним сносился; намекали, чтоб я с ним о том, о другом поговорил, т. е., чтоб я пошел к нему. Но вы знаете, что я и к покойному (князю Г.А. Потемкину. – О. И.) не учащал, даже и тогда, когда обстоятельства нас в самое тесное согласие привели. Вышло после на поверку, что вся дрянь, как-то: сенатские доклады, частные дела, словом сказать все неприятное, заботы требующее и ни чести, ни славы за собою не влекущее, на меня взвалены, а, например, дела нынешние польские, которые имеют связанные с собою распоряжения по армиям, достались г. Зубову».

В письме своем к С.Р. Воронцову Безбородко жалуется на то, что заслуги его по заключении Ясского мира малоприметны при дворе и что его хотят поставить на один уровень с Турчаниновым, Державиным и Храповицким436. В откровенном разговоре с последним Безбородко, говоря о решениях Екатерины II, заметил, что «приметно во всем недоверие, стараются всех ссорить; его бумаги отдают Попову, а по которым докладывал Попов, отданы графу (то есть Безбородко. – О. И.)…»437. Попытки Безбородко восстановить свое прежнее значение не удавались. Более того, это породило неудовольствие у самой императрицы.

После поездки в Москву Безбородко ясно увидел, что он находится, по его выражению, «в весьма непристойной роли, которую он представляет публике». Неудовольствие свое на такую роль Безбородко выразил в письме своем к С.Р. Воронцову: «Хотят, чтобы мы работали, но чтоб в публике считали, что один юный человек все сам делает; и я могу вам признаться, что в пущее время силы князя Потемкина, – он меньше нынешнего, а я уже несравненно боле нынешнего значил». Позднее Безбородко писал в Лондон: «Положение мое точно таково, как я описывал. Я весьма желал бы, чтоб меня в покое оставили при моих департаментах и не обременяли бы меня безделицами, которые ни с чином, ни со службою моею не согласуются и которые мне только неприятности наносят. Все, что значит дело внутреннее, идет чрез нововыдавшего себя человека. Но как идет? Недвижимо, или же буде выходит, то, поистине, мне иногда жаль из самой благодарности к государыне и привязанности к отечеству». Безбородко сетует на плохой выбор людей и на то, что государыня никогда таких плохих указов не издавала, как теперь.

Между тем значение Безбородко умалялось еще больше; в письме к графу А.Р. Воронцову от 27 июня 1793 года он сообщал, что ему «нельзя похвалиться своим пребыванием. Все, что есть прямое дело, легко и с удовольствием делается, отдается в руки другим; всякая дрянь и все, что влечет за собою неприятности, на него взваливается». «Ища дела, – продолжает Безбородко, – часто я не нахожу с чем идти, да когда и вхожу, то нередко примечаю, что одно, некоторое, быть может, к степени моей уважение, удерживает, что меня так, как Храповицкого, не высылают, хотя скука ясно видна».

Терпеть подобного положения было больше нельзя, и Безбородко решился письменно изложить свои мысли императрице. С этой целью он представил 30 июня 1793 года Екатерине II записку под названием «К собственному Вашего императорского величества прочтению», в которой попытался показать свои заслуги за 18 лет службы и обратить внимание императрицы на происки его врагов. Безбородко писал: «Если мне казалось, что мои представления не в том уже виде и цене принимались как прежде я был осчастливлен, то, по крайней мере, служило мне утешением, что я исполнял мою пред вами обязанность, и что дела, о коих я писал, или говорил, производимые в исполнение, приносили свою пользу. Не могу, однако, скрыть перед Вашим величеством, что вдруг нашелся я в сфере дел, так тесно ограниченной, что я предаюсь на собственное Ваше правосудие: сходствует ли оно и с степенью мне от Вас пожалованною и с доверенностию, каковою я прежде удостоен был? А сие и заставило меня от всяких дел уклоняться». Записка Безбородко заканчивалась следующими словами: «Всемилостивейшая государыня! Если служба моя вам уже не угодна, и ежели, по несчастью, лишился я доверенности Вашей, которую вяще последним моим подвигом заслужить уповал, то, повинуясь достодолжной воле Вашей, готов от всего удалиться, но если я не навлек на себя такого неблаговоления, то льщу себя, что сильным Вашим заступлением охранен буду от всякого унижения и что будучи членом Совета вашего и вторым в иностранном департаменте, имея под моим начальством департамент почт и нося при том на себе один из знатных чинов двора вашего, не буду я обязан принятием прошений и тому подобными делами, которыми я ни службе Вашей пользы, ни Вам угодности сделать не в состоянии. Готов я, впрочем, всякое трудное и важное препоручение Ваше исправлять, не щадя ни трудов моих, ниже самого себя»438.

На другой день А.В. Храповицкий записал: «Поутру записка читана со вниманием, никому не показывана и с отзывом на трех страницах запечатана и к графу Безбородко возвращена. Зотов сказывал, что ни при чтении, ни при писании ответа не сердились, но задумчивость была приметна. Граф, получа записку, уехал в город». Текст ответа Екатерины II Безбородко не найден, но о содержании ее есть упоминание у Храповицкого под 5 июля 1793 года: «Нездоровы. Граф Безбородко дал мне прочитать упомянутый на записку его собственноручный ее величества ответ. В нем изображены: ласка, похвала службы и усердие. Писано в оправдание против графской записки со включением следующего: “Все дела вам открыты; польский сейм отправляется публично и ответы Сиверсу или у вас заготовляются или вам и вице-канцлеру показываются и я, при подписании, всегда спрашиваю; но что я сама пишу, в том отчетом не обязана. Вы сами говорили о слабости здоровья своего и от некоторых дел отклонялись, челобитчиковыми же, думаю, делами никто не занимается; ибо все просьбы присылаются ко мне через почтамт, как и всем известно”.