Чтение онлайн

Кончено тем: “Когда вы не столь много обременены делами, то можете иметь время смотреть, чтоб исполнялись мои повеления”. Граф мне сказал, что после того, никакого разговора с ним не было…» (курсив наш. – О. И.)439.

Тут стоит обратить внимание и на то обстоятельство, что Екатерина II как раз в это время думала о престолонаследии. Тот же Храповицкий буквально через две недели (20 июля) записал: «В продолжение разговора вышла похвала физическому и моральному воспитанию великого князя Александра Павловича. “Ежели у него родится сын, и тою же англичанкою также семь лет воспитан будет, то наследствие престола Российского утверждено на 100 лет”. “Какая разница между воспитателем его и отца! Там не было мне воли сначала, а после по политическим причинам не брали от Панина. Все думали, что если не у Панина, так он пропал. Примет, что пядень его руки и след ноги доказывают, каков должен быть его рост”»440.

Написав «100 лет», Екатерина II не включала в них правление Павла Петровича. На самом деле она ошиблась на 20 лет – династия Романовых просуществовала до 1917 года. Весьма интересно, что следующая запись А.В. Храповицкого, относящаяся к 23 июля, звучит так: «Перед обеденным столом пожалован граф П. Зубову портрет ее величества и орден Св. Андрея, а на Аркадия Моркова возложен орден Св. Александра»441. Эта запись, на наш взгляд, является органическим дополнением предыдущей, показывая (и это наверняка хорошо понимал сам автор «Памятных записок»), на кого решила опираться Екатерина II в реализации своего плана изменения престолонаследия.

Безбородко получил большие награды за заключение Ясского мира. «Мой удел довольно огромен, – писал он графу А.Р. Воронцову. – Кроме того, число душ по делающейся ныне ревизии гораздо превосходит в росписи назначенное, ибо с чиншевою шляхтою и жидами почти семь тысяч составляют, доход показан хороший, около сорока тысяч рублей, да в 205 верстах от Киева». Однако он не был доволен и откровенно говорил об этом Храповицкому, который под 5 августа записал: «По истине, он лично обижен, не доволен Морковым и общею его администрациею с Зубовым, ибо и князь Потемкин в дела политические не мешался». И тут же Храповицкий прибавляет, то ли от себя, то ли повторяя то, что говорил Безбородко: «Мир турецкий и план занятия Польши непосредственно принадлежат графу Безбородке. Но по первому надет орден св. Андрея прежде на Самойлова, а по второму все отнесено к Зубову и Моркову»442.

Вероятно, императрица проведала про эти высказывания Безбородко. Поэтому милости Екатерины не ограничились только «огромным уделом». 2 сентября 1793 года в день празднования мира объявлено было, что «действительному тайному советнику графу Безбородке, за службу его к заключению мира, всемилостивейше жалуется: похвальная грамота и масленичная ветвь, да при том деревня». Ветвь эта ценилась в 25 тысяч рублей и была предназначена для ношения на шляпе. Участие Безбородко в польских делах также не обошлось без наград. Несмотря на то, что он имел уже около 200 тысяч рублей годового дохода, и на финансовое расстройство, какое испытывало государство, Екатерина пожаловала Безбородко 50 тысяч рублей единовременно и 10 тысяч рублей в год ежегодно пожизненной пенсии «в изъявлении отличного ее благоволения к усердной его службе и ревностным трудам в исправлении разных дел и должностей, по особой доверенности на него возлагаемых, способствующих пользе государственной и приращенью доходов»443.

Кроме того, Екатерина II при бракосочетании великого князя Александра Павловича назначила Безбородко шафером к жениху (у невесты шафером был великий князь Константин Павлович). Он сумел воспользоваться своим шаферством и сошелся, как сам выражался, «с новобрачным двором»444. Факт примечательный.

Подобное внимание императрицы к Безбородко не уняло, однако, его врагов, которые очень хорошо понимали, что, несмотря на награды, он не имел уже прежней силы. Среди недругов графа особенно выделялся Морков, который, увидев Безбородко, не только не поклонился ему, но и вздумал еще «самым подлым образом во дворец с криком о нем ругательно отзываться и твердить, что он Безбородко теперь явный неприятель и что он себя ему покажет». Не удавалось Безбородко получить графское достоинство Российской империи, и он оставался (до восшествия на престол Павла I) только иностранным (с 1784 года), а не русским графом. «Собственно обращением со мною государыни, – писал Безбородко, – и ее доверенностию я весьма должен быть доволен, но вообще сколько она привыкла менажировать близких своих, как ко мне, конечно, не лучше расположена. Из сего выходит, что я, видя, как наш универсальный министр (П.А. Зубов. – О. И.) многое на себя исключительно захватывает, когда уклоняюся от дела, то она жалуется, что от нее устраняются, что не хотят ей пособить и проч. Я все способы употреблял, чтобы для самой службы быть сколько возможно в тесном согласии, но по скрытности сего юнаго человека, при внушениях многих его близких, кроме самой наружности не мог этого достигнуть. Теперь, когда дело доходить до развязки, готовят предуверить публику и внушениями и награждениями, что он все то сделал, что в другой раз дела поворотил в пользу и славу государства. Бог с ним. Я не завидую и уверен, что в публике точнее знают»445.

В начале 1795 года Безбородко писал А.Р. Воронцову: «Час от часу труднее становится делать дела, и мое положение весьма было бы неприятно, ежели бы я не принял систему удаляться от всего, кроме того, чем уже насильно меня обременить хотят». О роли П.А. Зубова Безбородко писал: «Все дела, наипаче внутренние, захвачены сим новым и всемочным господином. Кроме иностранных дел, я не видал уже с полгода ни одной реляции ни графа Румянцева, ни Суворова, ни Репнина, хотя воля государыни и теперь есть, чтобы я был в связи дел, и хотя она, меня трактуя изрядно, часто оказывает желание, чтобы я и по другим делам трудился: как-то при распоряжениях губернии Минской, она мне точно поручила виды их начертить по разности того края и по сравнению с малороссийскими губерниями».

Безбородко хотя и видел свое приниженное положение, но не удалялся от двора. В письме к А.Р. Воронцову он так объяснял свое долготерпение: «Моя теперь вся забота, чтоб получить пожалованные мне за мир деревни, хотя сама государыня провокирует к объяснению с нею, вызывайся, что она не знает, для чего я приметным образом уклонился от дел, не смотря, что она меня всякий день свободно и охотно допускает. Получа деревни, спустя несколько времени объяснюсь с нею о прямых причинах, и ежели не противится ничто, то и остальных дел избавлюся, огранича себя на некоторое время в дворском и министерском моем качестве». Пожалование деревень, которым был так озабочен Безбородко, состоялось 19 августа 1795 года. Он получил в Брацлавской губернии 4981 душу446. Но дворцовое положение Безбородко не улучшалось; ему по-прежнему поручались мелкие дела. «Вы не можете себе представить, – писал он С.Р. Воронцову, – как все люди, кои прежде что-нибудь значили, авилированы, или паче сказать, сами себя унижают»447.

Могла ли в этих условиях Екатерина II возложить на Безбородко столь важное дело, как отстранение от престола Павла Петровича? Не исключено, императрица заводила разговоры об этой деликатной проблеме с ним, но получила отказ. Как говорилось выше, она писала Безбородко, возможно намекая на его позицию в этом деле: «Вы сами говорили о слабости здоровья своего и от некоторых дел отклонялись». Мог ли Безбородко согласиться на подобную ответственнейшую акцию, требовавшую сил и решительности? Поддержали бы его действия недруги – Морков и П. Зубов? Или он – их? Все это, в свете сказанного, маловероятно. Напротив, недолюбливая Зубова и его приближенных, помня об отношении к себе императрицы, Безбородко мог тем легче пойти на союз с Павлом Петровичем и рассказать ему подробно о замыслах Екатерины II и о документах, в которых эти замыслы были оформлены. Подобному развитию событий могла способствовать его близость с Александром Павловичем и его женой.

Заметим, что с того времени был найден только черновик манифеста Екатерины II о престолонаследии, относящийся к 1785 году448. Отсутствие более поздних документов аналогичного содержания (за исключением «странного завещания») свидетельствует, что Екатерина II к этой идее не возвращалась, а иные документы, вполне вероятно, были предусмотрительно уничтожены. По нашему мнению, документ, обнаруженный В. Григорьевым, фиксирует некую границу, за пределами которой Екатерина уже не видела в Павле Петровиче наследника.

Не случайно, что в 1788 году великий князь подготавливает свой закон о престолонаследии – это был его своеобразный ответ матери (о нем ниже). Павел Петрович, по-видимому, быстро узнал о некоторых занятиях Екатерины, о которых А.В. Храповицкий 20 августа 1787 года записал: «Читали мне известный пассаж из “Правды воли монаршей”. Тут или в манифесте Екатерины I сказано, что причиною несчастия царевича Алексея Петровича было ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит престол»449. А через пять дней секретарь Екатерины записал: «Спрошены указы о наследниках, к престолу назначенных со времен Екатерины I, и в изъяснении оказан род неудовольствия; подозревать можно, что сим вопросом покрывается театральная работа»450. Можно с большой вероятностью утверждать: умный Храповицкий догадывался, что речь идет не о «театральной работе», упоминанием которой он маскировал главный смысл этой важной записи. Думается, он прекрасно понимал кому были адресованы слова, мельком сказанные Екатериной: «Не все головы способны быть на моем месте»451.

Павел знал или догадывался о своей участи и принимал на всякий случай соответствующие меры. В его письме к жене от 4 января 1788 года сказано: «Тебе, любезная жена, препоручаю особенно в самый момент предполагаемого нещастия (смерти Екатерины II. – О. И.), от которого удали нас Боже, весь собственный кабинет и бумаги государынины, собрав при себе в одно место, запечатать государственною печатью, приставить к ним надлежащую стражу и сказать волю мою, чтоб наложенные печати оставались в целости до моего возвращения (Павел собирался на Турецкую кампанию. – О. И.). Будь бы в каком-нибудь правительстве, или в руках частного какого человека, остались мне неизвестные какие бы то ни было повеления, указы или распоряжения, в свет не изданные, оным, до моего возвращения, остаться не только без всякого и малейшего действия, но и в той же непроницаемой тайне, в какой по тот час сохранялись. Со всяким же тем, кто отважится нарушить или подаст на себя справедливое подозрение в готовности преступить сию волю мою, иметь поступить по обстоятельствам, как с сущим или как с подозреваемым государственным злодеем, предоставляя конечное судьбы его решение самому мне по моем возвращении…»452