Чтение онлайн

Документы об устранении Павла Петровича от престола, вероятно, хранились у нескольких человек и в разных учреждениях. В «странном завещании» императрица писала: «Копию с сего для лучшего исполнения положется и положено в таком верном месте, что чрез долго или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воли»453. Факт опечатывания бумаг Екатерины, П.А. Зубова и А.И. Моркова совершенно ясно показывает, где Павел предполагал хранение опасных для него документов и от кого он хотел себя обезопасить. Но уполномоченные Екатериной лица, по-видимому, поспешили сами сдать наследнику имевшиеся у них «вредные бумаги». Поведение Зубовых в 1801 году, кажется, подтверждает наличие поручений, данных им Екатериной II относительно великого князя Александра Павловича. На ужине вечером 11 марта, устроенном Платоном Зубовым, последний произнес речь, в которой сказал, что Екатерина II смотрела на старшего внука «как на истинного своего преемника, которому она, несомненно, передала бы империю, если бы не внезапная ее кончина». Уже после переворота Валериан Зубов в беседе с А. Чарторижским говорил: «Императрица Екатерина категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть как на единственного законного их государя и служить ему, и никому другому, верой и правдой. Они это исполнили свято, а между тем какая им за то награда?» Что касается «святого исполнения», то Валериан Зубов погрешил против истины, поскольку, располагая документами или устными поручениями Екатерины, Зубовы после ее смерти ничего не сделали, чтобы возвести Александра Павловича на престол. Чарторижский так прокомментировал заявление Зубова: «Слова эти, несомненно, были сказаны с целью оправдаться в глазах молодого императора за участие в заговоре на жизнь его отца и чтобы доказать ему, что этот образ действий был естественным последствием тех обязательств, которые императрица на них возложила по отношению к своему внуку. Но они, очевидно, не знали, что Александр и даже великий князь Константин вовсе не были проникнуты по отношению к своей бабке тем чувством, которое они в них предполагали».

Заметим, что именно в бумагах Платона Зубова было найдено письмо Александра Павловича к Екатерине II от 24 сентября 1796 года, в котором он, как полагают, дает согласие на ее план, после их разговора, произошедшего 16 сентября того же года: «Ваше императорское величество! Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым ваше величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что ваше величество убедитесь по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, что я чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своею кровью я не в состоянии отплатить за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня. Эти бумаги с полной очевидностью подтверждают все соображения, которые вашему величеству благоугодно было недавно сообщить мне и которые, если мне позволено будет высказать это, как нельзя справедливы. Еще раз повергая к стопам вашего императорского величества чувства моей живейшей благодарности, осмеливаюсь быть с глубочайшим благоговением и самой неизменною преданностию, вашего императорского величества, всенижайший, всепокорнейший подданный и внук Александр». Но его преданность не оказалась неизменной. Как пишет Н.К. Шильдер, «одно не подлежит, кажется, сомнению, что Александр твердо решил поступить наперекор выраженной ему воле императрицы и сохранить за отцом право наследства». По-видимому, он информировал Павла о планах Екатерины. Николай Зубов ударом табакеркой завершил эту печальную историю454.

Примечательно, что В.Н. Головина отрицала наличие подобных намерений у Екатерины II. Она замечает: «Еще при жизни императрицы распространился слух, что она лишит своего сына престолонаследия и назначит наследником великого князя Александра. Я уверена в том, что никогда у государыни не было этой мысли…» Но ее позиция понятна; она сама и императрица Елизавета [120] , которую автор ознакомила с текстом записок, не хотели упоминать о предательстве Александра Павловича – обмане бабки, желавшей видеть его на престоле455. Головина проговаривается сама, когда в другом месте своих воспоминаний пишет о Павле: «Надо ему отдать справедливость, что он был единственным государем, который искренно пожелал установить законность в наследовании трона, и он также был единственным, полагавшим, что без законности не может быть установлен порядок»456. А что же было при Екатерине? Примечательно и то, что, рассказывая об оглашении Акта о престолонаследии, Головина не уточняет, когда и кем он был составлен, замечая только: «Составлен по его приказанию»457.

Вернемся к графу А.Г. Орлову-Чесменскому. Опять, как и в 1762 году, он оказался одним из главных лиц поворотного момента русской истории. Если верить Ростопчину, граф Алексей Григорьевич перед трагическим событием был «с неделю как болен». Следовательно, он не мог случайно оказаться во дворце [121] . Почему, кто и зачем вызвал Орлова-Чесменского во дворец 5 ноября? Вряд ли это был П.А. Зубов, которого граф Алексей Григорьевич не жаловал; как заметил секретарь Екатерины II – А. Грибовский, «у кн. П.А. Зубова никогда он не бывал»458. Сделали ли это Безбородко или Самойлов? Нет никаких оснований считать этих людей единомышленниками; и зачем им нужен был граф Орлов-Чесменский, давно не служивший? Но может быть, именно это и оказалось решающим аргументом – ему при всех раскладах нечего было терять. Кроме того, вельможи не могли не знать, что граф Алексей Григорьевич уже давно почитал великого князя как наследника престола. С. Порошин, воспитатель Павла, сохранил для нас несколько характерных эпизодов. Так, в 1764 году А.Г. Орлов подарил Павлу Петровичу выложенный хрусталем и топазами конский убор стоимостью в тысячу рублей, а затем штуцер (короткоствольное нарезное ружье). Австрийский посланник Седделер (Seddeler) в депеше от 5 апреля 1771 года сообщал, что граф А.Г. Орлов, прибывший на короткое время из Средиземноморья в Петербург, выказывает почтительность перед великим князем, чем старается приобрести его расположение459. Известно, что позднее, в 1773–1775 годах, Алексей Григорьевич дарил наследнику книги и лошадей460. Он принимал участие в свадьбе Павла Петровича с Натальей Алексеевной. Не будем перебирать всех знаков внимания к великокняжеской фамилии, которые демонстрировал граф Алексей Григорьевич, а заметим только, что в год смерти Екатерины II летом он дважды устраивал роскошные праздники в Москве в честь памятных событий в семье наследника престола: бракосочетания великого князя Константина Павловича и рождения великого князя Николая Павловича461. Об этом Павел Петрович не мог не знать.

Но под воздействием Н.И. Панина великий князь возненавидел семью Орловых. Необходимо заметить, что отношение графа Алексея Григорьевича к графу Панину было иным. Напомним, что прусский посол граф Сольмс писал в июне 1773 года Фридриху II о том, что граф А.Г. Орлов, «признавая высокие качества Панина, не хочет мстить ему за нанесенную личную обиду, ибо это было бы в ущерб отечеству, для которого потеря этого министра была бы вредна»462. Это, по-видимому, не осталось скрытым и от самого графа Никиты Ивановича, и он иногда изменял свою позицию; в этом отношении любопытно следующее сообщение из депеши на родину английского посланника Гарриса от 29 мая 1778 года: «Граф Панин и князь Орлов, бывшие до сих пор врагами непримиримыми, теперь сделались величайшими друзьями. Вследствие стараний первого последний в милости у великого князя, несмотря на то что его императорское высочество смотрел до сих пор на Орлова как на величайшего и опаснейшего врага, единственно по проискам того же Панина»463.

Появление Г.А. Потемкина изменило дворцовые отношения: ненависть великого князя Павла Петровича переходит на него. Весьма интересна депеша английского посла Гарриса своему министерству от 29 января 1779 года, в которой сказано: «С великим князем и великой княгиней Потемкин и его партия обращаются как с лицами, не имеющими никакого значения. Великий князь чувствует это пренебрежение и имеет слабость высказывать это в разговоре, хотя не властен сделать ничего более. Великая княгиня поступает в этом случае с гораздо большей осторожностью и осмотрительностью, и я думаю, что ее поведение вполне согласуется с письмами, получаемыми ею от его Прусского величества. В весьма серьезном разговоре, который я имел с Орловыми насчет этих предметов, они оба соглашались, что для них было бы далеко не невозможно возвратить себе милость императрицы; но в то же время они говорили, что характер их настолько переменился против того, чем был прежде, что они никак не могли бы быть уверенными удержаться и что поступок такого рода необходимо навлек бы на них вражду великого князя, между тем как для них было в высшей степени важно сохранить за собой его расположение, имея в виду то обстоятельство, что беспокойное настроение императрицы и ее неправильный образ жизни должны неминуемо сократить ее жизнь и причинить преждевременную смерть. Вследствие этих причин они уезжают в Москву, намереваясь жить там в полном уединении, но в то же время всегда готовые явиться на первый зов, так как, несмотря на перемену обращения с ними императрицы, они никогда не будут в состоянии забыть всего, чем были ей обязаны»464. Как известно, Орловы постоянно занимали проанглийскую линию, поэтому если они и не были полностью откровенны в приведенной беседе, то все-таки изложенное весьма близко к их позиции того времени.

В дополнение к сказанному приведем сообщение секретаря саксонского посольства при дворе Екатерины II – Г. Гельбига, собирателя различных историй и слухов, зачастую весьма неправдоподобных. Он рассказывает, что летом 1791 года А.Г. Орлов приехал в Петербург и имел беседу с Екатериной, в которой напомнил якобы ей обещание принять в соправители великого князя по достижении им совершеннолетия. Что отвечала Екатерина – Гельбиг не знал465. Возможно, это только легенда.

Вернемся к ноябрю 1796 года. Скорее всего, графа Алексея Григорьевича подняла с постели камер-фрейлина А.С. Протасова, родня и приятельница братьев Орловых. Оказавшись во дворце, Орлов стал невольным участником совещания, если оно было, или просто высказал веско свое мнение. Для Алексея Григорьевича это был, наверно, непростой шаг; он, скорее всего, знал о намерениях Екатерины II в отношении ее наследника, а быть может, и о соответствующих документах. Величие императрицы и ее роль для России он прекрасно понимал. Что стоят его слова к Екатерине II в письме от 12 июля 1795 года: «А Вы – наше и всей России счастие, и тако да молю Всевышнего, да защитит Тебя могущею своею десницею от всех видимых и невидимых зол навеки нерушимо и да продлит дни живота Вашего для всеобщего благополучия всех верноподданных Ваших»466. Только любовью к Отечеству и стремлением к сохранению стабильности государства можно объяснить этот шаг Орлова-Чесменского, прекрасно знавшего характер и способности Павла Петровича и видевшего ясно те напасти, которые должны обрушиться на Россию и на его голову.

В сентябре 1796 года Г.Р. Державин написал стихотворение «Афинейскому витязю», в котором говорилось о графе А.Г. Орлове-Чесменском:

Поэтому тяжесть принять решение о вызове Павла Петровича в Петербург взял на себя именно такой выдающийся человек.

До решения доктора Роджерсона и собрания вельмож об ударе у Екатерины II пытались не говорить. «Между тем, – пишет Массон, – императорская фамилия и остальные придворные не знали о состоянии императрицы, которое держали в тайне. Только в одиннадцать часов – в это время она обыкновенно призывала великих князей, – стало известно, что она нездорова, а слух, что императрица больна, просочился лишь в час пополудни. Но об этой новости говорили с большой таинственностью и робкими предостороженостями – из-за боязни себя скомпрометировать»467.

О болезни Екатерины должны были почти немедленно узнать все ожидавшие в ее приемной (статс-секретари, обер-полицмейстер и др.). А.М. Грибовский в своем дневнике под 6 ноября записал: «Кончина императрицы и сетование о ней разных лиц. Я не решился первый дать знать о том. Награда тем, кои его об этом уведомили». И несколько ниже Грибовский замечал: «Производство и награды Павла I гатчинским и бывшим в опале у Екатерины. Гнев его противу бывших при ней»468.

Грибовский не сообщил Павлу Петровичу о болезни Екатерины II. Но действительно ли он не решился на это или ему запретили – выяснить сейчас трудно. Т.П. Кирьяк пишет о том, что «в начале приключения и пока оставалась надежда к жизни всеми мерами старались скрыть смятение при дворе…»469. Точно не известно, как повел себя обер-полицмейстер – бригадир Глазов (его имя упоминает Грибовский), который должен был немедленно обо всем доложить Н.П. Архарову. По-видимому, он этого не сделал. В списке наград, которые были пожалованы в день коронования Павла I, его имя отсутствует, а упоминается петербургский обер-полицмейстер статский советник Е.М. Чулков. Последнему было пожаловано 300 душ и орден Анны II степени470. Известно, что Чулков в конце октября 1793 года был назначен петербургским полицмейстером и помощником Н.П. Архарова. 18 ноября 1796 года он был пожалован в статские советники, all декабря назначен петербургским обер-полицмейстером471.

«К великому князю-наследнику от князя Зубова и от прочих знаменитых особ послан был с известием граф Николай Александрович Зубов…» – пишет Ф.В. Ростопчин. Итак, решение о срочном вызове Павла Петровича было принято. Далось оно нелегко. Что, если к приезду великого князя его мать придет в себя и увидит, что ее предали? Заключение доктора Роджерсона и мнение А.Г. Орлова-Чесменского сыграли тут решающую роль. Многие поняли, что теперь нельзя терять времени; скорее, скорее показать свою лояльность к будущему императору, зная его характер, и быстрее всех – даже быстрее официально посланного Н. Зубова – известить Павла Петровича о случившемся.