Чтение онлайн

Дед приблизился к Андрею. Наташкин дядька не сопротивлялся, когда дед Иван грубо поднял его. Он был как тряпичная кукла, тяжелая и безвольная. Его дыхание с хрипом вырывалось из грудной клетки. Запах страха, пота и самогона был невыносим.

Дед Иван завел машину. Звук мотора, обычно такой раздражающий, сейчас казался глотком реальности.

— Домой? — спросил дед и, обернувшись посмотрел на меня. Наташка села вперёд, а мне выпала «честь» находится на заднем сиденье с человеком, который подставил отца.

В глазах деда не было вопроса. Была усталость и понимание всей мерзости происшедшего.

— Домой, — кивнул я. — Сначала… к Наташе. Потом… разберемся.

«Запорожец» тронулся, выезжая с поляны, оставляя позади недогоревший костер, кривую палатку и ад, который мы сами вызвали к жизни. Правда была добыта. Цена оказалась непомерно высокой. И теперь эта правда, тяжелая и ядовитая, лежала у меня на коленях в виде кассеты с записью. А впереди были разбитая Наташка, сломанный Андрей, мой отец с клеймом предателя, и Никита Ромов, чей отец оказался не героем, а подлецом.

Дорога домой была самой долгой в моей жизни.

Морозный декабрьский воздух звенел за окнами, но в доме было душно от тепла батарей, работающей с самого утра плиты и множества людей. За большим столом, сдвинутым на середину комнаты и застеленным белоснежной скатертью, царил непривычный для нашего дома шум. Шум, в котором чувствовалась натянутая струна, прикрытая старательным весельем.

Новый, 1986 год. За столом — я, мать, отец. Наташка с ее матерью, Никита Ромов, примчавшийся из Москвы на пару дней вопреки воле своей матери. Дед Иван, нарочито громкий и хлебосольный. И… Людмила Владленовна.

Она сидела напротив отца, ее осанка была по-прежнему королевской, но в глазах, когда они случайно останавливались на сыне, мелькало что-то новое — растерянность, стыд, а может быть, начало понимания. Илюша уже сопел на диване, не дождавшись боя курантов, сраженный салатом «Оливье», килограммом мандарин и лимонадом.

На столе — все атрибуты советского новогоднего изобилия: холодец, селедка под шубой, салат «Мимоза», мандарины — пахнущие солнцем и праздником, бутылка «Советского шампанского» и скромная «Столичная» для тостов. Дед уже наливал всем по первой.

Отец утроился рядом со мной. Он был спокоен. Слишком спокоен. Как человек, выдержавший страшный шторм и теперь просто радующийся тихой гавани. На его лице не было ни тени былого напряжения.

Военная форма висела в шкафу — реабилитация прошла, клеймо снято. Но шрамы, и внешние, и внутренние, остались. Глубокие. Он ловил мамин взгляд и улыбался ей тихо, по-особенному. А она отвечала ему тем же — взглядом, полным облегченной, выстраданной любви.

Никита сидел рядом с Наташкой. Он сильно изменился за эти месяцы. Вытянулся, повзрослел в лице.

Возвращение в Москву, скандальный расход родителей (его мать, узнав всю правду о муже, подала на развод немедленно и запретила Никите общаться с отцом), необходимость начинать жизнь заново — все это наложило отпечаток.

Но сейчас он старался быть своим, шутил с дедом, подкладывал Наташке салат. Она отвечала ему сдержанной улыбкой. Тень поступка дяди Андрея лежала и на ней. Знание о том, что твой родной дядя — подлец и предатель, лжец, обрекший чужого человека на годы пыток и позора, а потом годами живший с этой ложью… Это не проходит бесследно. Особенно для Наташки, с ее характером и мировоззрением.

Мать Наташки, казалось, постарела на десять лет. Вина за то, что поверила брату и отвернулась от подруги (моей мамы), грызла ее. Как оказалось, это и было причиной полного разрыва общения между ними. Именно из-за того, что Андрей вернулся и выставил отца предателем.

Но сегодня она сидела рядом с матерью. Они еще не подруги, как раньше, но лед тронулся. Мама первая подошла к ней на улице. Просто поздоровалась. Потом заговорила о погоде. Потом… пригласила на Новый год.

— Так, народ, тишина в зале!– заглушил все разговоры раскатистый бас деда Ивана. Он поднял свою рюмку, наполненную до краев. — Скоро куранты! Год уходящий… Эх, год. Непростой он у нас выдался. Со слезами на глазах, да с правдой, которая, как говорится, не дай бог. Но! — Дед окинул взглядом стол, остановился на отце. — Но мы выстояли. Выплыли. Правда восторжествовала, хоть и дорогой ценой. За это — первое спасибо нашему Алешке. — Дед кивнул мне. — Нашел в себе смелость копнуть, куда другие боялись. И нашему Виктору, — голос деда дрогнул, — который вынес невыносимое и остался Человеком. Настоящим. За вас, сынок. За правду. За то, что живой и с нами! За Новый год, который, дай бог, будет спокойнее! За семейный круг, который… который потихоньку срастается обратно.

Мы чокнулись. Звон стекла смешался с первыми ударами курантов по телевизору.

— С новым годом! Ура! — закричал дед.

Все повторили, но энтузиазм был разным. Мама обняла отца, прижалась к нему. Он закрыл глаза на секунду, будто впитывая этот миг покоя и безопасности. Людмила Владленовна чокнулась с Наташкиной матерью — жестко, отстраненно, но все же. Никита улыбнулся Наташке, и она улыбнулась ему в ответ — по-настоящему, хоть и грустно.

Я отхлебнул сладкого лимонада. Жаль, еще нельзя ничего покрепче. Точно не отказался, бы.

В голове, как кинопленка, прокручивались события последних месяцев.

Правда, вытащенная на свет в том лесу под дурацким «спектаклем», оказалась чудовищной в своей простоте и подлости. Самолет отца и Андрея действительно подбили. Отец, блестящий пилот, совершил почти невозможное — посадил горящую машину в горах. Чудом оба — он и Андрей — выжили. Но тут же попали в руки душманов. Плен. Допросы. Пытки.

Андрей сломался сразу. Не выдержал даже угроз. Сдал все, что знал: расположение ближайшей заставы, маршрут колонны с боеприпасами, сроки. Он молил о пощаде. Отец молчал. Молчал под ударами, под ножом, под каленым железом. Его профессионализм и мужество, спасшие их при падении, обернулись против него в плену — его били с особым остервенением, пытаясь сломать «русского аса».

Андрея, как сдавшего ценные сведения, отпустили. Дали шанс: «Иди, русский. Выбирайся. Если выберешься — твоя удача. А твой друг… он нам еще пригодится».

Они были уверены, что отец не выдержит и сломается.

Андрей чудом добрался до своих. Раненый, изможденный. А когда его спросили о Викторе Петрове, страх и подлость взяли верх. Он понял: если скажет правду — что сдал сам, а Виктор молчал — его ждет трибунал и позор. И он ляпнул: «Петров… он… он сдал информацию! Это из-за него! Он предатель! Я чудом спасся!». Раны Наташкиного дядьки, истощение — все говорило в его пользу. Ему поверили.

А дальше вступил в игру Ромов-старший. Он был в Москве, когда Андрей вернулся из госпиталя. Андрей, в панике, рассказал ему правду. Умолял о помощи. И Ромов помог. Помог замять вопрос, использовал связи. Почему? Вероятно, из страха за себя — связь с «предателем» могла погубить его карьеру. А может, из ложного чувства долга перед Натальей, сестрой Андрея? Или просто потому, что мог? Он дал денег, надавил где надо. Сказал Андрею: «Петрову все равно не выжить в плену. Ты будешь жить. Молчи. Если правда вылезет — нам обоим конец». И Андрей молчал. Шесть лет. Пока отец не вернулся из небытия — живой, но с клеймом предателя.