Чтение онлайн

— А если я откажусь с ним встретиться?

— Мы сообщим советскому представителю, что вы не желаете его видеть, и вы останетесь под нашей защитой до отъезда в Соединенные Штаты.

— Ладно. Не хочется, но я с ним встречусь.

— Благодарю вас за вашу смелость. Я знаю, как нелегко вам согласиться на это. Я должен вас предупредить, что вы подвергнитесь прямой опасности, и хочу, чтобы вы знали, в чем она заключается. Они сразу же постараются установить тесный психологический контакт с вами, убедить вас, что вы здесь пропадете, если они не спасут вас и не увезут домой, на родину. Возможно даже привезут вам умоляющие письма от близких. Постараются оказать давление и сбить с толку. Вы, однако, имеете право остановить их и высказать свое мнение. Встреча будет короткой, время ее зависит от вас. Вы можете уйти, когда захотите. Главное — показать, что вы действуете добровольно. Просто говорите им правду. Но если вы упадете духом и согласитесь вернуться, тогда мы вам не сможем помочь. Если же вы будете тверды, мы будем с вами. И американцы тоже.

В этот же день Беленко стало ясно, насколько серьезной японцы считают опасность, которой он подвергнется во время встречи с советским представителем. Они привели Беленко а конференц-зал для детальной репетиции предстоящей встречи. Указали стол, за которым будет сидеть советский представитель, и другой, метрах в пятнадцати, за который сядет Беленко. Он будет под охраной трех агентов, и один будет стоять рядом с русским. Беленко снова напомнили, что он может прекратить встречу в любое время, даже показали дверь, через которую он может уйти из конференц-зала, когда посчитает нужным.

Крупный рыжеволосый американец посетил Беленко на следующий день, за час-два до встречи с советским представителем. Крепко пожал руку летчика. Несмотря на то, что о предстоящей встрече не было сказано ни слова, визит американца должен был приободрить Беленко, и в этом американец преуспел.

— Ночью вы полетите в Америку. У нас уже приготовлен для вас билет, все необходимое сделано. Вы, конечно, не будете одни. В самолете вас будут ждать. Что еще вы хотели бы, чтобы я для вас сделал? Может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы?

— Вопросов нет. Я готов.

Офицер КГБ, формально считавшийся Первым секретарем посольства, повел себя так, как и предсказывали японцы. Не успел Беленко сесть, как он поднялся и заговорил.

— Я — представитель советского посольства. Ваши товарищи просили меня передать, что они с вами в эти нелегкие для вас часы. Советское правительство, как и каждый советский гражданин, знает, что в случившемся нет вашей вины. Нам известно, что вы не по своей воле приземлились в Японии. Вы сбились с курса, и вас заставили сделать посадку. Мы знаем, что вы были помещены в тюрьму, несмотря на ваши протесты, и что японцы применили к вам наркотики. Но если даже допустить, что вы совершили ошибку, а мы твердо знаем, что вы не совершили таковой, я говорю, если даже допустить и это, то и в таком случае я могу заверить вас от имени центральных органов власти, что вас бы простили, это было бы забыто. Я пришел сюда, чтобы помочь вам вернуться домой, к любимым жене и сыну, к вашим близким.

Ваша жена, отец, героически защищавший родину, мать, тетка, которой вы так дороги, просили передать вам общее письмо.

Как ома могли так быстро собраться вместе — кто из Донбасса, кто из Сибири, даже с Дальнего востока? Это нелепо. Ладно, с меня довольно!

Офицер КГБ начал читать письмо. Беленко поднялся. Он смотрел на „дипломата” с презрением.

— Хватит. Я прилетел в Японию добровольно, таким было мое намерение. Никто не применял ко мне насилия и не давал мне наркотиков. По своему собственному желанию я попросил политическое убежище в Соединенных Штатах. Извините. Наш разговор окончен. Я должен идти.

— Предатель! — закричал офицер. — Вы знаете, как поступают с предателями! Рано или поздно мы вас вернем! Мы найдем вас!

Японский представитель, наблюдавший за встречей, выключил микрофон и обратился к офицеру КГБ: „Мы вас больше не задерживаем”.

Едва Беленко вышел из конференц-зала, как ожидающие окончания встречи японцы бросились к нему, обнимая и ободрительно хлопая по плечу, каждый старался пожать ему руку. „Вы вели себя отлично”, — сказал представитель министерства иностранных дел, который просил Беленко встретиться с советским представителем. „Мы гордимся вами. Вас ждет новая жизнь в Америке. Это великая страна, которую создали люди всех национальностей мира". Он вручил Беленко бутылку „Столичной”: „Возьмите, пожалуйста, это с собой в Америку от ваших японских друзей”.

— Нет, я хочу распить ее сейчас с моими японскими друзьями.

Откуда-то появились бумажные стаканчики. Японцы мужественно выпили непривычную для них водку. Слегка опьянев, они развеселились и стали шумно прощаться с Беленко. „Запомните, вы всегда желанный гость в Японии. В следующий раз мы покажем вам Токио”.

Когда стемнело из тюрьмы выехала сопровождаемая полицейским эскортом машина и помчалась к аэропорту. Машина остановилась у гигантского „Боинга-747” авиакомпании „Нортвест Ориент Эйрлайнс”. В самолете Джим, работник американского посольства, провел Беленко в общий салон. Ничьего внимания они не привлекли. Когда самолет оторвался от земли, Джим похлопал Беленко по плечу: „Полетели!”

Беленко никогда не видел такого огромного самолета. Просторные салоны, отсутствие шума двигателей поразили его. Количество обслуживающего персонала и их внимание к пассажирам удивили не меньше.

Как только Боинг закончил подъем, Джим сказал: „А теперь перейдем в наше помещение”. Салон первого класса был зарезервирован исключительно для них и большого, по-видимому обладающего незаурядной физической силой человека, которого работник американского посольства представил как офицера военно-морского флота США. Командир экипажа Боинга пригласил Беленко в кабину управления, и почти час Джим переводил его ответы на вопросы Беленко об оборудовании лайнера, работе и жизни пилотов. Виктору трудно было поверить, что всего три человека управляют этой огромной машиной.

Что это, остальные члены экипажа спрятаны? Хотят произвести на меня впечатление и удивить? Пусть думают, что я им поверил.

Беленко ждал, что его вот-вот начнут допрашивать, — прямо здесь, в салоне самолета. Но Джим сказал ему только: „Вы, наверное, изрядно устали, отдохните, выспитесь. Вам больше нечего опасаться. Теперь у вас одна забота — английский язык. Но я уверен, вы быстро с ним справитесь. Вас ожидает жизнь, совсем не похожая на прежнюю”.

Когда притушили огни в самолете и американцы задремали, Беленко задумался. Правильно ли он поступил, улетев, а затем отказавшись вернуться? Ну, а если бы он вернулся, — как это повлияло бы на судьбу его близких? Он старался по обыкновению анализировать каждую деталь и мыслить последовательно.

Если бы даже меня не судили, — что само по себе невероятно, — чтобы я мог изменить, вернувшись? Ничего. Что меня ждет на Западе? Не знаю. Пострадают ли теперь отец, мать, тетка? Вряд ли. КГБ легко установит, что мы уже многие годы не виделись. Людмила и Дима? Тоже нет. Ее родители достаточно влиятельны, чтобы не допустить этого. Тогда кто же? Начальство, политотдел, местные гебисты. Что ж, их-то во всяком случае, жалеть нечего. Нет, что бы ни случилось, я поступил правильно. Жить без свободы — все равно что не жить.

Все-таки что-то продолжало тревожить Виктора, не давало отвлечься, расслабиться.

Перебирая снова и снова все детали последних дней, он все время мысленно возвращался к возгласу, раздавшемуся в конференц-зале: „Рано или поздно мы вас вернем!”

Советские власти, действительно, были полны решимости вернуть Беленко. Любой невозвращенец-писатель, артист, ученый, дипломат или офицер КГБ — наносил, конечно, известный ущерб престижу великой державы, но пропагандистам, журналистам, специализировавшимся на дезинформации, было нетрудно представить, скажем, артиста или интеллектуала человеком психически неуравновешенным, развратником, извращенцем, привлеченным соблазнами „гниющего Запада”. Никого в Советском Союзе не удивит, если тот или иной дипломат, проведя годы в „нездоровой атмосфере” Западной Европы или Америки, настолько погряз в ней, что стал алкоголиком, наркоманом, растратчиком, повредился в уме.