Чтение онлайн

Все началось с неподвижной, лишенной дыхания, с широко раскрытыми безжизненными глазами, золотой головы Иррады.

– Я хочу, чтобы ты увидела меня, матушка, — грудь дракона наполнил трепетный вздох, а лапы с магическими жезлами взмыли вверх.

Вскоре серебро металлизированных, несокрушимой прочности костей уже наполнило ажурным каркасом бирюзовое желе ванны воссоздания жизни. Медленно, сантиметр за сантиметром Амдебаф переродил и пластинчатые кости уцелевшего черепа.

Лик матери он хотел сохранить неизменным, а вот формы и пропорции тела его воображение расчертило более утонченными, изысканными и стремительными.

Пульсирующие по всему будущему телу световые сгустки магических формул, прописывающих свойства будущих органов, торопливо впитывали в себя струи питательных тканей и жидкостей прямо из колб лаборатории. Тончайшие паутинные белесые нити нервов, словно ожившие корни растений хлынули ветвящимся потоком из мозга драконихи по все всем просторам будущих очертаний формы.

Ткани, жилы, корсеты и фиолетово-алые жгуты мышц, заставляя пузыриться и кипеть голубое желе протоплазмы, охватывали, заплетали, сращивали тугую плоть, неотвратимо приближая заветный миг кульминации творческого упоения Великого.

И вот особый миг, апофеоз мастерства и полета магической мысли настал. Амдебаф принялся укрывать лоснящийся и искрящийся голубыми россыпями глянец кожи матери необорной золотой броней. Каждая золотая чешуйка от мизерной пластинки до мощной бронированной плиты представляла из себя шедевр искусства как по сложной резной форме так и по магическому, мерцающему в золотой толще рунными вязями, содержанию. Трепетная любовь сына жаждала надежно оберечь и обезопасить родную душу от всего, что возможно и невозможно в подлунных и подсолнечных мирах. По замыслу творца чешуйчатая броня сама, помимо воли хозяйки должна была предугадывать опасность, постоянно прощупывая пространство вокруг тончайшей магией, предчувствовать и самостоятельно применять нужные барьеры.

Нарастающее крещендо творческого напряжения, возвысив титанический победный аккорд, вдруг оборвалось бездонной тишиной под сводами куполов и переходов замка.

В ванне творения плотно сложив крылья на спине и поджав лапы, словно в полете, переливаясь даже сквозь толщу протоплазмы золотом чешуи, лежало грациозное, точеное веретено драконьего тела.

Лапа Амдебафа замершая на полувзлете, медленно опустилась в непривычно вязкой, словно жидкой тишине, все еще наполненной вибрирующей мощью энергий.

— Вот и все матушка, — тихонько прошептали драконьи губы. — Самое простоя я завершил. Теперь мне предстоит поистине невозможное — отыскать тебя в Вечности, как когда-то ты отыскала меня. Отыскать и пригласить в этот мир несправедливости и боли. Не ведаю захочешь ли?…

— Неподражаемо хозяин! — заиграв ярким лучистым гало, восхитился Ануф. Внутри него бурлила искристая радость, что с замком ничего не произошло. Смотритель медленно заскользил над сотворенным телом. — Не хочу тебе льстить, но мне кажется, а скорее я в этом абсолютно без преувеличения уверен, она — твое самое великое творение!

Амдебаф чувствовал во всех лапах и хвосте холодный тремор иступленной усталости.

— Дружище, не в службу, а в дружбу, подними матушку и перенеси в центральный зал. Что-то… ну ты понял… — пошатываясь Амдебаф развернулся, и с трудом разбираясь в конечностях, направился на свежий воздух.

Лапы едва выволокли дракона в придворцовый парк, почти с размаху грохнув его в изумрудный газон в шаге от пестрой клумбы дивных цветов. Их аромат нежно щекотал ноздри, одурманивая сладкими беззаботными запахами умиротворения. Веки, устало заскользив вниз, вдруг оказались неподъемными. В медленно закрывающихся, почти не видящих глазах отражалось радужное многоцветье лепестковой палитры. Ровное дыханье глубокого сна завладело драконом тотчас.

…Снег. Пушистый и мягкий, в медленном белом танце обнимающий серо-черные молчаливые скалы свидетели. Мир дрогнул и застыл знакомой картиной. Одной из мириадов пережитых, но все же самой мучительной и болезненной. Рок вернул несмышленого, неумелого, беспомощного малыша к истоку страданий, оставив стоять на белом траурном снежном саване только голую чистую душу. Стоять и дрожать каждой чешуйкой, каждым зубом и когтем с надеждой взирая в невидящие янтарные глаза матери Иррады, неуклонно погребаемой под пушистым саваном студеного снегопада. Он чувствовал холод медленных, крупных, белых хлопьев, ложившихся на спину и расставленные в стороны неумелые крылья, еще не изведавшие полета. Он вновь и вновь задыхался от бешенной пляски сердечка, обреченно осознающего, что он один, что та что его привела в этот мир любовью и наполнила ею сверх меры дни и ночи пусть краткого, пусть утробного бытия уже никогда не одарит мягким, щекочущим урчаньем, нежной ласковой мыслью. Дракончик так мечтал увидеть ее любящий солнечный взор, ловить его в каждой своей шалости и проказе, в каждом успехе и победе, а видел пред собою лишь немигающий янтарь, заледеневший бездвижьем смертельной ярости и муки.

— Мамочка, я пришел к тебе… Я так соскучился и так озяб… — хрустя по снегу робкими шагами, маленький бриллиантовый дракончик подошел и обнял передними лапами один из огромных клыков Златоглавой, выщеренных из пасти последним предсмертным выдохом. — Я видел ужас будущего, что ожидает меня в этом мире без тебя! Поведай как я смогу… где взять сил… кто меня научит если не ты, родненькая… Услышь меня! Откликнись! Матушка родимая! — маленькое сердечко дракончика трепетало мизерным лоскутом зовущего зелено-голубого пламени любви и надежды. Оно звало, тянулось ввысь, в безграничные, беспредельные молчаливые небеса. Крошечный лоскуток рос, ширился, возгорался бесконечностью чистой сыновьей любви. И в один миг сами небеса показались лишь крошечным планетным пузырьком на дне вселенского океана полного миров и звезд. Океана, чьими водами и является безупречно чистая любовь.

Амдебаф отскочил в сторону от неожиданности. Клыки драконихи пришли в движение. Щели зрачков дрогнули, сузились, расширились и в янтаре радужки заиграли проблески мерцающего света. Огромные глаза шевельнулись и свелись в одну точку, отыскав на снегу сгусток бриллиантового мерцания. Золотая чешуя с хрустом взломала сковывающий ледяной панцирь, а тяжелая лама с лезвиями длинных когтей вонзилась в снежный покров совсем рядом. Нависая гигантской короной рогов над малышом, Иррада приподняла голову, не сводя глаз со своего единственного сына. Словно вдруг ожившая мумия, призревшая волей и любовью смерть и все законы мироздания, она молча любовалась им.

— Мамочка, ты, — оторопевший крошечный дракончик мялся в нерешительности с ноги на ногу. — Ты так нужна мне? Ты ведь не бросишь, вернешься? Я так мечтаю быть с тобой рядом!

— Я вижу тебя, сынок! Вижу, родной! — ответил родной голос. Голос его сказок. Этот голос взорвал мир сотнями радужных звенящих искр счастья. Голос его матери. — Я всегда была с тобой… и буду!!!..

Из маленького глазика дракончика сорвалась, мгновенно превратившись в кристалл, горючая слезинка. Пробив снег, она заставила вздрогнуть сами стылые безучастные недра мира, а вершины гор обнажить головы, сдернув с них косматые белоснежные шапки лавин. Мир дрожал то ли в страхе то ли в борьбе, то ли поддаваясь, то ли превозмогая Забвение. Крошась и разваливаясь скалы и небеса разлетались в стороны и растворялись поглощаемые безднами абсолютной беззвучной тьмы. Все рушилось и исчезало в ничто… Но в этом ничто единственными, не подвластными ему и нерушимыми, горели два встретившихся взора сына и матери. Жадные темные ветры эфира чешуйка за чешуйкой развеяли золото чешуи Иррады. Та же участь в одночасье постигла и бриллиантовый блеск доспеха младенца. Лишь два света, две звезды, две души спаянные навечно любовью гляделись друг в друга и не могли наглядеться…

Гулким набатом, сотрясшим всю Вселенную, раздался упругий удар могучего сердца…

– Хозяин!!!… Хозяин!!! Хозя-я-я-я-ин!!! — кто-то вопил не своим голосом у самых ноздрей, время от времени наполняя их едкой омерзительной вонью, заставляющей содрогаться в конвульсиях и без того полупустой желудок. — Я же говорю, он не дышит! Не дышит!!!

Второй удар заставил дрогнуть грудь жадным вздохом. Наполняя кровь живительным цветочным ароматом воздух вдруг снова переменился на очумелую вонь.