Чтение онлайн

Последний фокус в обуви, теперь он не сомневался. Очень уж хорошо помнил поведение собак. Едва достигнув того места, где беглецы разувались перед тем, как пройти по равнине, лайки потеряли след. Так и должно быть: лайка — собака особая, за тысячелетия натасканная исключительно на зверя, адские труды и нешуточное количество времени потребуется, чтобы воспитать из нее нечто вроде лагерной овчарки… Невероятно сложно сделать из добряка сенбернара служебно-розыскную собаку, из болонки — ищейку, а из лайки — охотника за людьми. Генотип не тот. Когда невезучий толстяк выскочил из укрытия, лайки проявили кое-какое любопытство — и не более того. Они не видели в бегущем дичь, добычу.

Значит, весь подвох в кроссовках — голову можно прозакладывать, обработаны чем-то весьма стойким, источают аромат, который человек не чувствует, а вот охотничья собака ловит ноздрями мгновенно. Лайки идут не за людьми, а за следами их обуви. Но от такого открытия ничуть не легче — весь путь босиком не пройдешь, заменять обувь нечем…

Вошли во двор — пройдя по упавшим половинкам ворот. Дома, очень похоже, тоже сложены из лиственных бревен, Мазур осторожно похлопал по стене и вновь не ощутил ни следа трухлявости, потрогал ногой нижнюю ступеньку крыльца — выдержала.

Потом поймал за косу Ольгу, приободрившуюся было и совсем было собравшуюся пройти в дом первой. Почти не ощущая неловкости, поклонился и громко проговорил:

— Пусти, дедушка, прохожих людей переночевать, душевно просим…

Слишком прочно в нем засели кое-какие наставления, полученные в детстве. В таких местах, право же, нужно сначала вежливо попроситься на ночлег, а уж потом входить. Разное бывает, и не обязательно врут…

За спиной фыркнул Егоршин.

— Не фыркайте, не фыркайте, — не оборачиваясь, бросил Мазур. — Не в городе. Как писал один классик — где крещеный народ долго не живет, немудрено кому другому поселиться…

— Вы серьезно?

— Вы городской? — ответил Мазур вопросом.

— Ага.

— Вот и приберегите жизненный опыт для города…

Входная дверь была распахнута настежь. Мазур мимоходом попытался ее притворить. И на миллиметр не сдвинулась, похоже, петли намертво приржавели. Обширные сени. Широкая лавка у стены, рассохшаяся бочка в углу, какое-то тряпье. Глаза легко привыкли к полумраку, как-никак и на улице было не светлее, да к тому же в окна проникали серебристые полосы лунного света, и Мазур хорошо мог рассмотреть все вокруг. Правда, особенно рассматривать и нечего: большая горница, пыли почти нет — в лесных брошенных домах пыли почти что и не заводится, это вам не городская квартира — еще одна лавка у стены, корявый табурет рядом, вот вам и вся меблировка. В углу, который вполне можно поименовать красным, виднеется широкая полочка, определенно божница, но там не видно ни одной иконы. Подойдя, Мазур обнаружил лишь крохотный огарок свечи, который немедленно сунул в карман — в его положении любой трофей годился.

Стена оклеена газетами. Он без малейших усилий оторвал невесомый, сухой, как пыль пустыни, клок — края рассыпались под пальцами, — подошел к окну и, напрягая глаза, попытался прочитать пару строчек. Кого-то там торжественно встретил маршал Булганин — это легкая привязка к хронологии, ага, и про дорогого Никиту сергеевича…

— Что пишут? — спросила Ольга.

— Когда писали, тебя еще на свете не было, — сообщил Мазур. — Вас, друзья, впрочем, тоже. Да и я без штанов бегал…

— Где же люди? — пожала плечами Вика.

— Кто их знает, — сказал Мазур. — Деревушек таких — море. Старики умерли, а молодые в город подались. Если было тут молодое поколение… Так что не ждите, не будет вам скелетов в живописных позах, все гораздо будничнее происходило.

— И слава богу… — пробормотала Вика.

— Располагайтесь, — сказал Мазур. — Банку кто-нибудь откупорьте, хлеба порежьте… Вон там, в огороде, сортир стоит, но не советую его навещать — доски прогнить могли, еще провалится кто.

— Вымыться бы, — мечтательно протянула Вика. — На три метра потом шибает, сама чувствую…

— Тоже дело, — согласился Мазур.

Подошел к окну, оперся рукой на подоконник и одним рывком бесшумно выбросил тело в огород, по-сибирски огромный, протянувшийся до самой речушки. Сейчас огород являл собою причудливые заросли, среди которых все же выделялись бывшие грядки. Он осторожно двинулся вперед, разводя руками плети одичавшего гороха — увы, стручков не видно, птицы, скорее всего, постарались… ш-шит!

Из зарослей над самой землей на него таращились два зеленых глаза.

— Тьфу ты, — тихонько сказал сам себе Мазур в целях нервной разрядки, сделал резкое движение в ту сторону.

Что-то небольшое, продолговатое, черное опрометью унеслось к покосившемуся забору, с жутким хрустом проламываясь сквозь сухие плети гороха. Он успел разглядеть — кошка, определенно. Остались здесь и, конечно, одичали.

Вышел к месту, где правильными рядами торчали сгнившие, покосившиеся палки — подпорки для помидорных кустов. Сами помидоры, конечно, вымерли, как динозавры, — этот овощ любит обильную поливку и без человеческой заботы не выживет. То же и с огурцами. А вот тыквы он нашел, целых две штуки, и здоровенные. Возле забора надергал охапку жестких перьев лука-батуна. Вернулся к дому, передал в окно свою добычу, сообщив:

— От дедушки Мороза…

И опять прошел в огород. Ничего съедобного больше не отыскал, зато обнаружил аж три громадных бочки, вкопанных в землю до верхних ободьев и соединенных с речушкой выложенными досками канавками — ну, это нам знакомо, вместо колодца… Клепки изрядно рассохлись, но незамысловатая механика все еще служила, и в бочках стояла вода, нагретая солнцем. Правда, там было изрядно мягкой зеленой плесени, но, если не привередничать, в их положении за ванну вполне сойдет.

Прошел к баньке и, перед тем как войти, снова негромко попросился. Чиркнул спичкой, оглядел все углы — куча круглых половиков-самовязов в предбаннике, ржавое ведро, рассохшаяся кадушка, веник, ставший за все эти годы сухим, словно египетская мумия. Постоял, подумал, разворошил груду половиков, вытряхнувши пыль в дверь, соорудил из них некое подобие постели. Жаль, что не нашлось никакой одежды, пусть и рваненькой. Ночи пока стоят теплые, но если зарядят дожди или стукнет первая осенняя прохлада…

Вернулся в дом, сказал бодро:

— Нашлась для вас ванна, милые дамы. Шагайте во-он туда и плескайтесь в полное удовольствие. Только без лишнего шума. Водица скверная, да на безрыбье… Полотенец, увы, даже я вам тут не достану, обсыхать придется…

Когда женщины ушли, со смешками перешептываясь, Мазур выглянул в окно, выходящее на улицу. Прислушался. Полнейшая тишина.

— Они, случаем, не подкрадутся? — негромко спросил доктор.

— Вряд ли, — сказал Мазур. — сердце у меня ничего такого не вещует. Меня хорошо учили полагаться на инстинкт и неплохо поднатаскали, раз я до сих пор жив…

— Послушайте, а кто вы, вообще-то, такой?

— Милейший человек, — сказал Мазур. — Вы еще не поняли? Вот что, доктор, обрисую вам диспозицию на вечер. Когда похаваем, со всем старанием сделаете жене массаж. А потом с еще большим старанием оттрахаете ее так, как ей нравится, чтобы на седьмое небо поплыла.

— Да мне до нее теперь дотронуться…

— А ей до вас, до услужливого подсвечника? — спросил Мазур грозно-ласково, придвинувшись вплотную. — Вы мне все комплексы оставьте до более цивилизованных мест. Ясно? Женщины у нас с вами — слабое звено, это азбука. И мы, как сильный пол — вы ведь себя из сильного пола все ж не исключаете, а? — их должны подбодрять, личным примером отваги придавать, и, вообще, делать все, чтобы в меланхолию не скатились. Простите за вульгаризмы, хорошо оттраханная баба на крыльях летит по жизни. Оттого-то нас импортный народ в застойные времена и бил почти во всех женских видах спорта — наши своих лялек держали на монашеском режиме, а ихние с хрена не снимали вплоть до самых соревнований, вот они потом медали горстями и гребли. Следовало бы знать, как эскулапу. В общем, не надо мне тут демонстрировать богатый внутренний мир и философские переживания. Пожрем, схожу на разведку, а потом и приступайте, благословясь. Понятно?