По-прежнему люблю первые картины1. Полюбил и новые за их поэзию и темперамент, но и не полюбил действующих лиц и самой пьесы. Я понял, что мое увлечение относится к таланту автора, а не к его произведению. Я не критик, я не литератор и потому отказываюсь критиковать.
Я не пришел ни к какому выводу и потому могу только писать то, что чувствовал и думал о Вас и Вашей пьесе.
Пишу на всякий случай, так как меня ободряет Ваше умение выслушивать чужие мнения.
Если Вы разорвете письмо, не дочитав его,- я тоже пойму, так как ничего веского и важного я не берусь сказать.
Словом, делайте как хотите, только не сердитесь на Вашего искреннего поклонника.
Я всегда с увлечением читаю отдельные акты Вашей пьесы, волнуюсь и ловлю себя на том, что меня интересуют не действующие лица и их чувства, а автор пьесы. Читаю всю пьесу и опять волнуюсь и опять думаю о том, что Вы скоро напишете что-то очень большое. Очень может быть, что я не понимаю чего-то, что связывает все акты в одно гармоническое целое, а может быть, что и в пьесе нет цельности.
Почти каждый раз меня беспокоит то, что действие происходит в России! Зачем? 2
В другие дни мне кажется, что эта пьеса – важная переходная ступень в Вашем творчестве, что Вы сами недовольны ею и мечетесь в мучительных поисках.
Иногда – и часто – я обвиняю себя самого. Мне кажется, что я неисправимый реалист, что я кокетничаю своими исканиями в искусстве; в сущности же, дальше Чехова мне нет пути. Тогда я беру свои летние работы и перечитываю их. Иногда это меня ободряет. Мне начинает казаться, что я прав. Да!… Импрессионизм и всякий другой "изм" в искусстве – утонченный, облагороженный и очищенный реализм.
Чтоб проверить себя, делаю пробы на репетициях "Ревизора"3, и мне представляется, что, идя от реализма, я дохожу до широкого и глубокого обобщения.
В данную секунду мне кажется, что причина непонимания Вашей пьесы – лежит во мне самом.
Дело в том, что за это лето со мной что-то приключилось.
Я много работал над практическими и теоретическими исследованиями психологии творчества артиста и пришел к выводам, которые блестяще подтвердились на практике. Только этим новым путем найдется то, что мы все ищем в искусстве. Только этим путем можно заставить себя и других просто и естественно переживать большие и отвлеченные мысли и чувства. Когда я подошел к Вашей пьесе с такими мыслями, то оказалось, что места, увлекающие меня, математически точны и в смысле физиологии и психологии человека, а там, где интерес падает, мне почудились ошибки, противоречащие природе человека.
Что это: догадка, мое увлечение новой теорией – не знаю и ни за что не отвечаю, а пишу на всякий случай. Если глупо или наивно,- забудьте, если интересно,- при свидании охотно поделюсь с Вами результатами своих исканий. В письме всего не передашь.
Не сердитесь за откровенное письмо.
Быть может, оно неуместно, но – искренно.
Жму Вашу руку и прошу передать поклон Вашей супруге от сердечно преданного Вам
К. Алексеева (Станиславского)
3/ХII – 908. Москва
Простите за спешное письмо. Пишу его за гримировальным столом, в антракте между двумя актами.
Ваш К. Алексеев
306. М. Метерлинку
Декабрь (до 9-го) 1908
Москва
г. М. Метерлинку.
На этот раз я обращаюсь к Вам по поручению моего друга, известного русского композитора и пианиста Сергея Рахманинова. Он очень известен в Англии и Германии, не только как композитор, но и как дирижер и пианист. Не знаю, интересуется ли им Франция?
Это человек совершенно исключительного таланта, серьезный, трудящийся, скромный и исключительно порядочный, и потому я беру на себя смелость горячо ходатайствовать за него. Вот в чем заключается его просьба. Он мечтает написать оперу на Вашу "Монну Ванну", с этой целью уже написал некоторые пробные номера.
1) г. Рахманинов обращается к Вам с просьбой: разрешить ему "Монну Ванну" для оперы и предоставить ему право для России и Германии, так как для Франции, кажется, это право предоставлено Вами другому лицу.
2) г. Рахманинов просит Вас прислать соответствующее письмо, разрешающее ему писать оперу на сюжет "Монны Ванны" для России и Германии.
Это письмо не откажитесь прислать мне в Москву1 или же на имя самого г. Рахманинова по следующему адресу: Allemagne, Dresden, Sidonienstra?e, 6. Garten Willa Sergei Rakmaninoff.
Горячо ходатайствуя за г. Рахманинова, я не сомневаюсь в том, что Ваше произведение попадает в руки исключительного по таланту музыканта.
Кроме вечерних спектаклей, "Синяя птица" идет по утрам в праздничные дни для детей. Жаль, что Вы не можете видеть этой очаровательной детской публики. Это оживленные спектакли, на которых детская толпа громко обсуждает то, что происходит на сцене. "Синяя птица" сделалась мечтой всех московских детей. У меня завязалась целая переписка с детьми по этой пьесе. Целые школы и отдельные семьи присылают ко мне депутации и прошения, написанные неуверенным детским почерком, с просьбой достать им билеты на "Синюю птицу". Все это очень трогательно…
307*. В. В. Котляревской
24 декабря 1908
Москва
Дорогой друг
Вера Васильевна!
Поздравляю с праздником и Новым годом. Шлю привет и поздравления Нестору Александровичу. Чтоб судить о том, как я был занят, я расскажу Вам следующий факт. На генеральной репетиции "Ревизора" подходит ко мне Гнедич1. Я расспрашиваю его о Петербурге, об Александринке и только тут узнаю о его уходе и о том, что Нестор Александрович сделался тоже жертвой "театролина". Это Вы его заразили. Душевно радуюсь за театр и за то, что нашего полку прибыло, но не знаю, радоваться ли за самого Нестора Александровича. Напишите, как это случилось и как Вы к этому относитесь2.
Я не читаю газет весь этот год и ничего не знаю, что делается на свете. Пока я был глуп, читал газеты и отравлял себе ими весь день,- на свете и в театрах было плохо. Что делается у Вас теперь, с приходом Нестора Александровича – не знаю.
Сезон у нас недурной. "Синяя птица" имела успех, "Ревизор" тоже, хотя, говорят, газеты ругаются неприлично. Как режиссер я переутомлен, как актер – совсем схожу со сцены, и это меня волнует, так как сам я люблю только актерство.