Чтение онлайн

Твоя мысль, что Ты обязана оплатить все, что я для Тебя предпринял для своего удовольствия, мне по душе. Все-таки расходы на объявления, которые я организовал (при всем том Ты видишь, как неловко и неумело они выглядят), столь незначительны, но счет за шампанское, которое я вчера ночью пил за твое благополучие — Ты, конечно, не заметил? — я позволю себе тебе послать.

Пустяки, которые Тебя сердят и заставляют уставать, столь ужасны лишь в первый раз, во второй раз уже ожидаются и из-за этого затем становятся уже интересными. Отваге принадлежит лишь половина оборота дела.

Твой Франц

Прага, 24 сентября 1907

Все-таки успех, как Ты видишь, любимая утомителен.

Я вскрыл письма, так как думал, что смогу помочь Тебе сведениями. Да, одно, похоже, еврейское, вызывающее доверие, и я разузнаю, что это за люди, во всяком случае я им отвечу.

Другое — спокойное, романтичное. Тебе следовало — я пересказываю — под специфическим объявлением в газете приписать, на каких условиях Ты займешься Conversation (разговор — франц.) по-немецки с 21-летней девушкой по трижды в неделю на евангельские темы на прогулках. Ответить Ты все-таки можешь, хотя бы шутки ради.

С обоими следует поторопиться; я не думаю, что пришло еще какое-нибудь послание, во всяком случае в ближайшие дни мы повторим попытку.

Я приветствую Тебя сердечно; не забывай, что написала мама, и приезжай.

Твой Франц

Прага, начало октября 1907

Сейчас мне опять придется писать коричневыми штрихами, так как ради моего сна заперли чернила, и в Тебя влюбленный карандаш сразу позволил себя найти. Милая, милая, как прекрасно, что посреди осени нашлась летняя погода, и как это хорошо, так же как тяжко было переносить смену времен года тем, кто не смог сохранить душевного равновесия. Милая, милая, мое возвращение домой из бюро достойно рассказа, особенно потому, что сие — единственное, что о себе рассказать стоит. В пять с четвертью я прыжком появляюсь из-под большого портала, сожалея о напрасной потере четверти часа, поворачиваю направо, спускаюсь по Венцельплатц, затем встречаю знакомого, который провожает меня и рассказывает кое-что интересное, прихожу домой, распахиваю дверь моей комнаты, там Твое письмо, восхожу в твоем письме, устаю как на проселочной дороге и тотчас попадаю в лес. Правда, я заблудился, но из-за этого не робею. Желательно, чтобы каждый день так заканчивался.

8.10 Милое дитя, опять вчера после нескольких столь быстро прошедших вечеров. Волнение в процесс написания письма явно пожелало обеспечить себя кляксой.

Моя жизнь теперь совершенно беспорядочна. У меня, правда, должность с крохотным жалованьем в 80 крон и беспредельными 8–9 часами работы, и часы вне работы я пожираю словно дикий зверь. Прежде я тут практически не жил, моя дневная жизнь сокращена до 6 часов и, кроме того, изучаю итальянский язык и стремлюсь проводить вечера столь прекрасных дней под открытым небом, чтобы немного прийти в себя, в свободные часы я выбираюсь из толчеи.

Теперь — в бюро. Я — в «Ассикурациони Женерали», и тем не менее тешу себя надеждой когда-нибудь усесться в кресло в очень дальней стране, рассматривая из окна поле сахарного тростника или магометанское кладбище, и меня даже очень заинтересовала суть страхового дела, но пока что моя работа печальна. и все-таки приятно иногда отложить перо и представить себе, как Твои руки — одна на другой, их охватывает рука, и сразу ясно, что им не освободиться, даже если руку выдернуть из сустава.

Адье.

Твой Франц

Прага, ~ ноябрь 1907

Милая девочка, прости меня за то, что я не ответил сразу, но я еще не умею правильно воспользоваться несколькими часами, вплоть до полуночи, каковая сейчас. Не думай что прекрасная погода оттеснила меня от Тебя, меня отодвинуло перо, любимая. А я отвечаю на все твои вопросы.

Вскоре я перейду на новое место и далеко ли пойду, не знаю, в течение года — вряд ли, самым замечательным было бы вообще уволиться из учреждения, это не совсем невозможно.

Я не так жалуюсь на работу, как на затянувший меня период лености, а именно, время в бюро не позволяет, даже в последние полчаса гнет восьми часов ощущается так же, как и в первые. Часто это — словно при поездке по железной дороге сквозь день и ночь, пока совсем не сробеют, не думая уже ни о работе машиниста, ни о равнинах, ни о гористых местностях и лишь приписывая всему результаты воздействия часов, которые сжимают все время перед собой в ладони.

Я изучаю итальянский язык, так как сначала, по-видимому, поеду в Триест. В последние дни — для того, кто к этому столь чувствителен — я выгляжу весьма трогательно. Насколько же это естественно, если себе я кажусь деклассированным. Люди, вплоть до 25-летнего возраста время от времени не бившие баклуши, весьма достойны сожаления, потому что, как я в этом убедился, в могилу с собой забирают не заработанные деньги, а лишь проведенное в праздности время.

Около восьми часов я — в бюро, ухожу примерно в половине седьмого

Необоснованно радующиеся люди? Все люди, имеющие сходную профессию, таковы. Трамплином для их веселья являются последние минуты работы. К сожалению, я как раз общаюсь не с такого рода людьми.

«Эротика» вскоре выходит из типографии под названием «Путь влюбленного», но без моего титульного листа, оказалось, что он не воспроизводим.

То, что Ты написала о молодом писателе, интересно, только Ты преувеличила сходство. Я лишь случайно и не постоянно пытаюсь начать работать, а многим людям во многих странах всех частей света это удается; как раз эти следят за своими ногтями, многие их подкрашивают. Он чудесно говорит по-французски, так что уже в этом значительная разница между нами, а в том, что он может с Тобой общаться, разница — чертовская.

Стихотворение я прочитал, и так как Ты представила мне право судить о нем, я могу сказать, что в нем много гордости, но такой, которая, как я полагаю, к сожалению, отправляется прогуливаться в полном одиночестве. В целом оно показалось мне детским и потому симпатичным, достойным восхищения современников. Voi la (вот — франц.). Но из чрезмерной щепетильности с целью точного уравновешивания весов, которые Ты держишь в своих любящих руках, я посылаю Тебе плохонькую, по-видимому, годичной давности вещицу [4] , которую он пусть рассудит на тех же условиях. (Ты не назвала имени и также ничего еще, не правда ли?). Я буду очень рад, если он меня хорошенько высмеет. Потом Ты отошли листок мне обратно, как и я это делаю.

Теперь я на все ответил и более того, теперь моя очередь. То, что Ты мне о себе написала, так же туманно, как это тебе и подобает. Я виновен в том, что Тебя мучает, или Ты мучаешься, и Тебе просто на помогли? «Очень симпатичный мне человек», «\оба должны бы пойти на уступки». В этом огромном, мне совершенно неизвестном городе Вене лишь Ты становишься мне понятной, и теперь, оказывается, я ничем не могу Тебе помочь. Не имею ли я право на этом закончить письмо, пока оно не одолело грустью?

Твой Франц

12 часов, Прага, ноябрь 1907

Итак, устало, но послушно и благодарно: Я благодарю Тебя. Не правда ли, все это хорошо. Такое часто случается на переходе от осени к зиме. И, так как сейчас зима, то мы сидим — так оно и есть — по комнатам, разве только стены, у которых каждый из нас сидит, спокойны, удаленные друг от друга, однако, это удивительно и быть этого не должно.

Что за истории, которые Ты от многих людей узнала и про прогулки и планы? Я не знаю историй, людей я не вижу, ежедневно проделываю в спешке прогулки по четырем улицам, углы их я уже закруглил и все в одном месте, для планов же я слишком переутомлен. Быть может, с застывшим кончиком пальца, поднятого вверх, — я не ношу перчаток, — я постепенно стану деревом, тогда Ты заимеешь в Праге славно сочинителя писем и в моей руке — прекрасное приобретение. И потому, что я живу столь зверски, я должен вдвое просить у Тебя прощения за то, что не оставляю Тебя в покое.