Письма странника. Спаси себя сам
Шрифт:
«Конечно, в Академгородке образовались свои методы работы, – писал Павел Федорович, – сформировалась своя группа довольно разнородных людей, еще недостаточно тесно спаянных между собой. Им нужно еще решить немало своих внутренних проблем сотрудничества. Если в Новосибирске, при том же Доме ученых или иным образом, сформируется группа серьезных исследователей, доказавших готовность работать над тематикой Рерихов, то и контакты с Академгородком наладятся легко. Вы правы в том, что новые знакомства должны налаживаться естественно, обычно карма подготавливает их, так что с этим торопиться не следует… Не сетуйте на меня, дорогой Геннадий Владимирович, за перерывы в переписке. Подчас меня очень «заедает» со временем, сейчас даже вынужден был отложить в сторону «Духовную биографию», хотя и считаю, что это для меня главная работа. Было бы хорошо и вам заняться этим, в дальнейшем можно бы было проделанную работу объединить» (август 1977).
Наполненный впечатлениями от путешествия по Алтаю, пораженный его красотами, с одной стороны, и нищенским существованием алтайцев, с другой, я изложил эти впечатления более-менее упорядоченно на бумаге в виде небольшого рассказа, которому дал самое простенькое и незатейливое название – «Алтайские зарисовки», не придавая им особого значения, но, тем не менее, желая услышать мнение о них от дорогого мне человека.
Оставшись без матери и отца, которые умерли в период моего пребывания в зоне, я воспринимал теперь Павла Федоровича не только как своего наставника, но и как самого близкого и родного мне человека. И попутный ветер, дующий с духовных высот Козэ-Ууэмыйза, для меня был в то время очень и очень кстати.
«Сердечное вам спасибо за слайды и за письмо, – писал Павел Федорович. – Ваше описание путешествия по Алтаю – готовый очерк. Читали его с Галиной Васильевной с истинным удовольствием. Образно, красочно и информативно. По существу никакой редакторской правки не требует, но, по существу же, вряд ли кто из редакторов без правки пропустит. Контрасты испугают своей реалистичностью…
Я почти месяц был в Ленинграде и в Москве. Закончил проверку верстки сборника «Н. Рерих. Жизнь и творчество»…
Как и всегда, у С.Н. очень много работы. Много и разных трудностей…» (сентябрь 1977).
В октябре 1977 года я перешел работать в Региональный научно-исследовательский гидрометинститут в отдел вычислительного центра. Здесь я познакомился с Олегом Ивановичем Лысковым, который затем также стал последователем Учения Живой Этики.
В это же время, поощренный Павлом Федоровичем, я стал наращивать свой литературный опыт на маленьких рассказах, фельетонах и стишках, которые, конечно же, предназначались, в основном, сотрудникам отделов, собравшимся в обеденный перерыв у того или иного «круглого» пульта с несколькими стульями.
«Я люблю тебя жизнь», – выводили аккорды баяна.И в избе у стола треск лучинушки вторил ему…Баянист, баянист, поиграй нам немного пианоПро рябину с Урала, да прошлую нашу войну.Поиграй, баянист, про тропинку в бору отсырелом,По которой мы шли в свой последний решительный бой.Пел баян – и летел каждый палец вдоль клавиш умело,Словно тройка неслась по военному тракту домой.И дорожная пыль оседала на наши ресницы.Эх, баян, веселей свою звучную песню играй.Мы на резвых конях далеко унеслись от столицы,Чтобы сеять хлеба, возрождая разрушенный край.Где лежала тайга, где не слышалось шума людского,Мы с тобой, баянист, из бетона пекли города.Твоя песня была нам поэмой грядущего дома.Твоя песня жила, как и родина наша жила.«Я люблю тебя жизнь», – выводили аккорды упрямо.И им вторила песнь, в молодых отзываясь сердцах.Баянист, баянист, поиграй же немного пиано,Чтобы им не забыть, что вершилось на наших глазах.Стала появляться и лирика.
Закатилось лето за дома.В красную рябину завернулось.А твоя таинственная юностьСловно среди ночи синева.И твоя рука в моей руке.И глаза в глаза через объятья.И твое сиреневое платьеКак закат вечерний на реке.Аромат духов твоих пьянит,Ворожит, как фея в преисподней.В этот час не ранний и не позднийЗа окном лишь дождик моросит.Шепот листьев влажных сквозь стекло.Вечной тайны тяжкое похмелье.Поцелуи… Вера и сомненья…И объятий жарких серебро…Где ж мы были в призрачной тиши —В наважденьях этих пережитых?Много дней испуганно забытыхВсе же позабыть ты не спеши.«С громадным удовольствием прочитал письмо от вас и фельетон, – писал Павел Федорович. – Владение пером – большое дело. Прекрасно, что у вас в этом отношении открылась возможность совершенствования. За нею обязательно появится возможность и реализации накопленного, т. е. откроется путь к публикациям. Это очень может пригодиться в будущем… Любопытен приведенный вами в очерке разговор с молодым художником на выставке. Интересен и обмен мнениями с Алексеем относительно двух изданий «Общины».
Для уточнения скажу, что оба варианта составлены самой Еленой Ивановной, также и разбивка на параграфы. Изъятия и добавления текста были сделаны только Ею. Сами по себе эти Книги выражают одну и ту же Истину, но рассчитанную на разное восприятие разными людьми…» (декабрь 1977).
Свои успехи и неудачи в пропаганде творческого наследия Рерихов среди вновь подходящих я мысленно соизмерял с тем, как бы в таких случаях поступил на моем месте Павел Федорович.
«Пишу вам в знаменательный День Учителя (24 марта) и шлю свои лучшие мысли, – отвечал Павел Федорович на очередное мое письмо. – Мало знать и понимать Учение, к тому же степень знания и понимания всегда относительна, и здесь нет предела. Важно познанное применить в жизнь, претворить в себе [6] . И вот на этом пути претворения вполне закономерно выявляются наши несовершенства, с которыми требуется бороться. Их нужно осознать и победить…
6
Эти слова Павла Федоровича, написанные в День Учителя более 20 лет назад, стали для меня той путеводной нитью в сложном и запутанном лабиринте моей жизни, которую я старался крепко держать в руках все последующие годы.
С.Н. сейчас в Софии с большой выставкой картин своих и Н.К. Жду от него сообщения о дате прибытия в Москву и готовлюсь сейчас к встрече, на которой много вопросов нужно решить. Если на какое-то время с ответами буду задерживаться, значит – в поездках» (март 1978).
Постепенно мои литературные опыты стали давать пусть маленькие, но результаты. Мне были вручены почетные грамоты за первое место в выставке смотра-конкурса «Народные таланты» за серию фотографий и цикл стихов «Беспредельность». Новосибирский областной оргкомитет наградил дипломом первой степени за авторское чтение и дипломом второй степени как фотолюбителя за творческие успехи и пропаганду народного творчества.
И наконец, в газете «Советская Сибирь» появилась моя небольшая заметка «Картины художников Рерихов в Болгарии».
«Прежде всего, я хочу выразить радость по поводу того, что у вас ширятся контакты, – писал Павел Федорович, – и таким образом возделывается почва для будущей деятельности…
На годы не сетуйте. Процесс накопления и поиска у меня лично проходил, например, еще дольше. Отбросьте все сомнения о каких-то своих «неудачливостях».
Все на пользу и все придет в положенный час…
Побеседуйте с Ибрагимовым [7] на алтайские темы. Он живет не в Новосибирске, но проездом обещал зайти к вам» (май 1978).
Благодаря Павлу Федоровичу, в мою жизнь надолго вошли два самобытных и интересных человека – кемеровский поэт Александр Ибрагимов и его жена художница Анна. И за несколько же лет мне удалось сформировать в Новосибирске пусть небольшой, но все же некий круг духовно ищущих молодых людей, каждый их которых имел свой голос, вел свою партию в том оркестре, который называется устремлением Духа.
7
Ибрагимов Александр Гумирович – сибирский поэт. Книги стихов: «Буквы одуванчика» (К., 1976), «Пусть будет каждому любовь» (К., 1983), «Тело судьбы» (К, 1990) и др.