Чтение онлайн

С любовью, Билл

P.S. Заглянул Кики и так сильно меня обидел, что я до сих пор весь дрожу. Он вернется, не сомневаюсь — ему нужны деньги. Страшно подумать, будто они — единственная причина, по которой Кики приходит сюда, и в то же время я рад иметь подобное преимущество. В голове и сердце полное смятение, относиться легко к подобным вещам не могу; если же научусь, то не любовь получится — мастурбация; если оставить все как есть — терпеть мне и дальше боль, как сейчас. На опыте не учатся ничему, кроме осторожности, да и то, если хотят. Я этого не хочу, потому как только сам себе нанесу поражение, подменив удовольствие болью и сделав отношения бесполезными. Да, я пытался убедить тебя найти своего Кики. Теперь сам запутался. Устал быть мудрым, устал относиться к любви по-гандийски, ведь она для меня — ужасное стечение, мешанина обстоятельств, в которой проглядывает лишь одно направление: боль и разочарование. Ох уж мне эти бредни, якобы любовь не пропадает, дари ее и воздастся тебе сторицей, словно где-то есть добрая фея, собирающая любовь в накопительный фонд, и проценты растут как на дрожжах…

Продолжаю писать, чтобы погасить чувство собственного ничтожества, ведь стоит отойти от листа бумаги, и оно возвратится. Оно тут, караулит меня…

По-моему, он зашел слишком далеко в своих играх…

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

3 сентября [1954 г.]

Дорогой Джек!

Приплываю в Нью-Йорк шестнадцатого сентября, в восемь утра на «Сатурнии» (итальянское судно). Время неточное и может еще измениться. И уж конечно, я буду рад, если ты встретишь меня на борту. Телефона твоего нет, и где остановлюсь в Нью-Йорке, пока не знаю. Если не получится встретиться на борту, то знай: в «Сан-Ремо» я буду в пять пополудни шестнадцатого числа. Думаю в Нью-Йорке лечь на операцию — подлечить жопу, затем децл засветиться во Флориде. Потом — во Фриско к Аллену. Да, он писал, как его турнули из дома Кэсседи [256] . С чего удивляться? Ты же баб знаешь: только притворяются, будто широко смотрят на жизнь и все понимают, а сами… Я знавал одну телку в Чикаго, немку, так она брехала, типа позволит мужу гульнуть налево, пока он действительно не гульнул. Она бросилась на него с разделочным ножом, вызвала колов и чуть себя не зарезала. Ну, значит, у Кэролайн теперь есть все, чего ее душа желает. Чего желает душа каждой американской сучки — мужик под каблуком и никаких друзей, угрожающих браку.

Переться в Калифорнию нет ни тени желания. Штат кишит копами, у которых есть законы на все случаи жизни: не колоться, не трахаться, не жить вообще. Еду туда из-за Аллена; ты мои письма читал и знаешь, что он для меня значит. Если Аллен решит оставаться во Фриско — я с ним.

Без Аллена мне никак, за полгода разлуки я это окончательно понял.

Надеюсь, и ты присоединишься ко мне. Поработаем во Фриско, скопим бабла и двинем до Мексики. Только давай все обсудим в Нью-Йорке.

И вовсе я не горю желанием перетирать с Боулзом. Просто он верит, будто места вроде Танжера, Капри и проч. — рай земной. Вот мне и загорелось самому это увидеть, но стоило здесь показаться, как здешние лохи и зануды учуяли во мне нечто странное и исключили из своего круга. Лошары, что еще скажешь. Все эти Боулзы, Теннеси Уильямсы, Капоте — тоже лошары, вроде завсегдатаев сент-луисского загородного клуба, среди которых я рос. Они чуют во мне странность и отчуждают. Боулз и иже с ним правильные до мозга костей, и правильность заставляет их бояться изгоев. Но я не могу без читателя, свои зарисовки я пишу для кого-то. Будда мне ни хера не помог, мне скучно и тоскливо. Да, Боулз и прочие — не мой читатель, однако больше здесь никого нет.

Ладно, до встречи шестнадцатого. Привет Келлсу, если увидишь.

Аллен вдруг заговорил о сексе с женщиной. Поверить не могу, быть не может! Если я выберусь во Фриско, а там Аллен с телкой пупками трется, мне останется сразу ехать обратно [257] . Ты ведь знаешь американских телок — они мужика к ногтю прижимают. Значит, Аллена мне не видать вовсе. Видеть его и не иметь с ним секса — для меня слишком.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Начало письма отсутствует.]

[Нью-Йорк

Начало октября 1954 г.] Среда, вечер

Операцию сделали. Днем обещал прийти Ритчи [258] , снабдить меня чем надо, — не пришел. Шесть часов после операции я терпел такую боль, какой не знал ни разу в жизни: катался по кровати, кусал простыни и колотил в стену, пока наконец медсестра не вдула мне демерол. Боль — поверь! — была невозможная. Сам удивляюсь, как дотерпел до укола. И тут появляется Ритчи… чтобы одновременно доставить мне и обломать самый долгожданный кайф в жизни. Если б не демерол, я испытал бы облегчение в чистом виде, однако демерол меня уже наполовину забрал, игла вошла мимо вены, так что я вроде вмазался джанком… результат — ни в голове, ни в жопе.

Джек обещался прийти — не пришел. Назавтра надо выйти отсюда, как бы там ни было. Я сел так плотно, что просто хуею. В Милуоки и Висконсине нариков не преследуют по закону, совсем как в Мексике. По ходу, наше дело живет и процветает. Вот если б достать кодеинитов, то и с кайфом можно не париться, но здесь покупаешь либо геру, либо хорь с таком. Долофина нет вовсе. Легавые прижали всех, кто его прописывал. Оставался долофин у Джоржии и Уолтера, однако пришли федералы и забрали все. Мол, хер вам, а не законное ширево! Еду во Флориду, лечиться у семейного доктора. Во Фриско пробуду две-три недели, с порезанной жопой-то не разъездишься. К чему тебе друг-инвалид?

Четверг, вечер

Вышел из больницы [259] . Джек так и не пришел и даже не позвонил, вот и приходится ему только писать. Порой кажется, что у него напрочь отсутствует банальное чувство самодисциплины. Ведь можно же было позвонить в больницу. (У меня телефон в палате стоял.)

Меня еще качает, и кровь идет, но операция прошла тип-топ. Док говорит, что в первый раз врачи облажались и не вырезали наросты, из-за которых кишка-то и сузилась. Зато теперь у меня жопа так жопа, работает — комар носа не подточит. Перед самым уходом я отлично натаскал медсестер: стоило им увидеть ужасное и искреннее представление, в котором я зубами терзаю простыни, как они тут же мчались за демеролом.

Почему мои «строгие требования» к любви невыносимы и выдают кретинизм?! Время от времени перечитываю твое письмо [260] . Лег спать, зная, что увижу наконец Сон. Проснулся в три, укололся немного; проснулся в семь — видел невероятный сон. Запишу его: я вернулся в Северную Африку несколько лет назад. Встречаю глупого гея, который каждое высказывание обращает в непристойность, извращенную фразу. Под этой маской пустого выпендрежа — чистое зло. Гомик увязывается за мной, и дома меня рвет, будто к телу присосался отвратительный похотливый клещ. На улице нам попадаются две лесбиянки, приветствуют нас: «Привет, мальчики», как лесбы приветствуют геев. Меня тошнит от этой мертвой ритуальной фразы, и я отворачиваюсь. (Просто балет какой-то!) Гомик отдает мне почту, которую забрал из посольства. Письма вынуты из конвертов и сложены в пачку; понять, от кого какой отпечатанный на машинке лист, невозможно. Проглядываю их, ищу окончания писем, подписи… не нахожу.

Шагаю по высохшей белой дороге где-то на окраине города. Чую опасность — воздух напряженно гудит, будто наполненный шуршанием жучиных крылышек. Прохожу мимо деревни, где люди спят, живут под холмиками фута два в высоту. Холмики — из тряпок, намотанных на проволочный каркас, похожи на гигантские ульи. Снова в городе. Всюду — то же гудение. Оно и не звук вовсе, а колебание волн, исходящих от башнеподобной конструкции, обмотанной тряпками. На самом верху — черноликий Святой. Он-то и производит гудение. Требует мзду с горожан. Восстают против него всего два араба; кроме них, все кажутся мертвыми. Первый — сильный, решительный мужчина лет сорока; второй — мальчик. К мальчику меня сразу начинает тянуть. Подхожу испрашиваю: «Сколько дадите за убийство Святого?» Торгуемся, хотя знаем: деньги не главное. Хвастаю перед мальчишкой снайперским умением, подмечая при этом, что «и ножиком могу обойтись». Мальчишка смеется — все понял. Тогда мне дают сертификат, по которому в оружейной лавке меня снабдят снайперкой. Со мной отправляется Друг и твердит, мол, Святой прав, и мы обязаны принять его. Хочу рассказать о винтовке и тут же передумываю.

— Не скажу тебе ничего.

Друг отвечает:

— Правильно. Иначе я все Ему передам. Глупыш! Ведь Он ведает о твоих замыслах! — Друг хватает меня за руку и кричит: — Ну как убедить тебя, что затея твоя безнадежна?!

Говорю ему:

— Это… — и чуть не раскрываю план с винтовкой, но вовремя успеваю одернуть себя, — …только показуха. Моих истинных замыслов Ему не дано знать, потому что я сам их не знаю. Это — жизнь, а как может Он предсказать Жизнь? Никак. Предсказать Он в силах лишь смерть.

— Нет, и жизнь тоже.

— Ошибаешься! Врешь! Проваливай и не показывайся мне на глаза до скончания веков!

Мышусь от Друга в цветочной лавке под ящиком с цветами. Друг стоит над ящиком, будто над гробом, и плачет, заламывая руки, умоляя бросить затею. Я тоже плачу, и слезы падают в желтую пыль. Но я все равно убью Святого, не сдамся.

На основе этого сна можно написать вещь и побольше, даже каркас для романа создать. Друг из сна — Рекс Вайзенбергер, выкрест-католик [261] . Я его давно уже не видел. Он мне должен десятку баксов, которые здорово пригодились бы — оно и понятно, куда Рекс пропал. Я тебе отправлял десять баксов — они бы мне тоже пригодились, я вчера так подумал. Получается, Друг — еще и ты. Забавно, я и не собирался олицетворять с Другом тебя, только Рекса, и в первую очередь вспомнилась десятка баксов. Во сне Друг выглядел именно как Рекс, пропавший десять лет назад.