Чтение онлайн

Она разрезает грушу; груша из ее собственного сада. Там, где она жила когда-то6 был фруктовый сад и ее любимому дереву было двести двадцать лет. Даже больше, чем французской революции. Достаточно старое для того, чтобы его плоды могли отведать Вордсворт и Наполеон. Кто входил в этот сад и срывал эти плоды? Бились ли их сердца также, как мое? Она предложила мне половинку груши и ломтик пармезанского сыра. Эти груши видели мир, вот почему они невозмутимо продолжают расти. Мир тоже видел их. Каждый съеденный ломтик несет в себе войны и страсти. История, упрятанная в зернышках и лягушачье-зеленой шкурке.

Липкий сок стекает по ее подбородоку быстрей, чем я успеваю помочь ей вытереть его. Я слежу за салфеткой. Могу ли я украсть ее? И вот уже моя рука ползет по скатерти, как какое-то существо из романов По. Она дотрагивается до меня и я вскрикиваю.

"Я поцарапала тебя?" - говорит она, сама забота и сочувствие.

"Нет ты ударила меня током".

Она встает и ставит на стол кофе. Англичане ловко это проделывают.

"Мы собираемся завязать роман?"

Сейчас она спрашивает как австралийка.

"Нет. Не собираемся, - говорю я "ты замужем, а я с Жаклин. Мы собираемся быть друзьями".

Она говорит "Мы уже друзья".

Да мы друзья и мне действительно нравится проводить с тобой день в серьезной беседе, не ведущей ни к каким последствиям. Я не против умываться рядом с тобой, вытирать пыль вместе с тобой, читать одну сторону газеты пока ты читаешь другую. Мы друзья и мне бы очень не хватало тебя, мне действительно не хватает тебя, и я думаю о тебе очень часто. Я не хочу утратить это счастливое место, где есть кто-то умный и легкий, кто-то, кто не заглядывает в свою записную книжку, перед тем, как назначить свидание. Всю дорогу домой я мысленно рассуждаю обо всех этих вещах, и все эти вещи это прочный тротуар под моими ногами, и аккуратно сложенный забор, и угловой магазин, и машина Жаклин. Все на своих местах: и любовница, и друг, и жизнь и декорации. Чашки от утреннего завтрака лежат на том же месте, где были оставлены, и я точно знаю, даже если я закрою глаза, каждую точку на пижаме Жаклин. Мне иногда кажется, что Иисус был не прав, невозможно жесток, когда сказал, что даже мысль об измене такой же грех как и сама измена. Но сейчас, стоя здесь в этом привычном, не оскверненном месте, я уже переделываю свой мир и мир Жаклин навсегда. Она еще не знает этого. Она не знает, что сегодня происходит передел границ на карте. Что территория, которую она считала своей, аннексирована. Мы никогда не отдаем наше сердце навсегда. Мы даем его взаймы время от времени. Если бы это было не так, как мы могли бы забрать его не спросив об этом?

Я приветствую тихие часы уходящего дня. Никто не побеспокоит меня, я смогу заварить горячий чай, посидеть на своем обычном месте, уповая на то, что мудрость предметов имеет для меня какое-то значение. Здесь, в окружении моих столов, и стульев, и книг, я наверняка постигну необходимость осесть на одном месте. Слишком долго мне приходилось заниматься эмоциональным бродяжничеством. Разве не пришлось мне прийти сюда, с растраченными силами, с нанесенными судьбой ударами, чтобы обнести забором то место, которому сейчас угрожает Луиза?

О, Луиза, я говорю неправду. Это не ты не угрожаешь мне, это я угрожаю себе. Моя аккуратная, честно заработанная жизнь не имеет значения. Тикают часы. Я думаю сколько еще осталось времени до того, как начнется истерика? Сколько еще осталось времени до слез, и обвинений, и боли? Это особое ощущение тяжести в желудке, когда ты чувствуешь, что теряешь что-то, что не имеешь времени оценить. Почему мы измеряем любовь утратой?

Нет ничего необычного в этой прелюдии и предвидении, но признать это, значит отрезать себе путь к выходу; это всепрощение страсти. У тебя не было выхода, тебя охватило смятение. Какие-то силы взяли тебя и овладели тобой, усилия с твоей стороны были огромные, но сейчас все это уже в прошлом, ты не понимаешь и.т.д. и.т.д. Ты хочешь начать сначала и.т.д. и.т.д. Прости меня. В конце двадцатого столетия мы все еще оглядываемся на древних демонов, чтобы объяснить самые обычные вещи. Измена очень обычная вещь. Она не обладает ценностью раритета и все-таки, на индивидуальном уровне, это снова и снова также объяснимо, как НЛО. Я больше не могу обманывать себя таким образом. Мне всегда приходилось прибегать к этому, но не сейчас. Я точно знаю что случилось, и я также знаю, что я прыгаю с этого самолета по своей собственной воле. Нет, у меня нет парашюта, и, что еще хуже, его также нет у Жаклин. Когда ты отправляешься в путь, ты берешь с собой только одного человека.

Я отрезаю ломтик фруктового хлеба. Когда других выходов нет, еда очень помогает. Я могу понять, почему для некоторых людей холодильник наилучший благодетель. Мой обычный исповедальный напиток - неразбавленный Macallan, но не раньше 5 часов вечера. Возможно поэтому я откладываю все свои неприятности на вечер. И вот я здесь, в половине пятого, с фруктовым хлебом и чашкой чая и вместо того, чтобы взять себя в руки, я могу думать только о том, чтобы взять в руки Луизу. Во всем виновата еда. Нельзя придумать более неромантического момента чем этот, и все же сдобный запах изюма и ржи возбуждают меня больше, чем любой банан из "Плейбоя". Это просто вопрос времени.

Что благородней духом - бороться в течение недели, перед тем как упорхнуть через дверь или взять свою зубную щетку прямо сейчас? Я утопаю в неизбежности.

Я звоню другу и получаю совет играть роль моряка, который заводит себе жен во всех портах. Если я скажу Жаклин я разрушу все, а что дальше? Если я скажу Жаклин для нее это будет удар ниже пояса, правильно ли я поступаю? Возможно у меня нет ничего серьезного кроме собачьей лихорадки, которая продлится две недели, а потом я смогу извлечь это из своей системы и вернуться домой, в свою конуру.

Очень разумно. Здравый смысл. Хорошая собачка.

Что показывают мне чайные листья в гадальной чашке? Ничего, кроме заглавной Л.

Жаклин вернулась домой. Я целую ее и говорю "Мне бы хотелось, чтобы ты не пахла Зоопарком".

Она удивляется. "Это невозможно. Зоопарки очень вонючие места".

Она сразу же идет в ванную. Я наливаю ей выпить и думаю о том, как мне не нравится ее одежда, и ее манера переступив порог комнаты сразу включать радио. С угрюмым видом, я начинаю готовить ужин. Что мы будем делать сегодня вечером? Я ощущаю себя бандитом, который прячет оружие во рту. Если я заговорю все раскроется. Ешь, улыбайся, оставь место для Жаклин. Так ведь будет правильно? Звонит телефон. Я задерживаюсь перед тем как поднять трубку, прикрывая дверь в ванную за своей спиной.

Это Луиза.

"Приходи завтра" - говорит она. "Я кое-что хочу сказать тебе".

"Луиза, если это насчет сегодняшнего, я не могу...видишь ли, я думаю, что не могу. Я имею в виду, что я не могу потому что... хорошо... что если... знаешь..."

В трубке щелкнуло и наступила тишина. Я смотрю на трубку так, как делала это Лорен Бекол в фильмах с Хэмпфри Богартом. Все, что мне сейчас нужно -это машина с парой противотуманных фар и подножкой на которую я смогу запрыгнуть с разбега. Тогда я могу быть у тебя через 10 минут, Луиза. Вся проблема в том, что все, что у меня есть это только Mini, принадлежащий моей подружке.

Мы едим спагетти. Я думаю "Пока я не произнесу ее имя, со мной все будет в порядке". Я начинаю игру с собой, высчитывая на циничном циферблате продолжительность моего успеха. Кто я? Я чувствую себя ребенком в экзаменационном кабинете, не знающим как решить задачу. Пускай часы идут быстрей. Позволь мне выйти отсюда. В 9 часов я говорю Жаклин, что чувствую усталость. Она берет меня за руку. Я ничего не чувствую. Потом мы лежим рядом в наших пижамах, мои губы крепко сжаты, а мои щеки должно быть раздулись как у хомяка, потому что мой рот полон Луизой.

Мне не следует говорить тебе куда я иду завтра.

Ночью я вижу соблазнительный сон о своей бывшей подружке, которая сильно увлекалась папье-маше. Это начиналось как хобби. Кто будет возражать против нескольких ведер с мукой, воды и мотка рабицы? Я либерально отношусь ко всему и верю в свободное самовыражение. Однажды я прихожу к ней домой и обнаруживаю, что из почтового ящика, который находится прямо на уровне моего паха, торчит голова желто-зеленого змея, не настоящего, но достаточно правдоподобного, с красным языком и серебряными зубами из фольги. Я не решаюсь нажать на кнопку звонка. Не решаюсь, потому что для того, чтобы дотянуться до звонка, нужно упереться интимной частью своего тела прямо в голову змея. Между мной и мной происходит диалог: