Питерский битник / Поваренная книга битника
Шрифт:
Страшила еще и не столь утрата содержимого, сколь потеря самой тары: это ж перспектива покупки еще двух трехлитровок абсолютно несъедобных кабачков с выбрасыванием их в ближайшую помойку для освобождения полезных емкостей. Расход страшный: недополучение минимум шести литров искомого плюс накладные!
Догнал-таки брат-бродяга, даже воды сверху не наплескало! После этого все пили только сидя на верхних ступеньках, омывая разгоряченные ноги до колена, и поднимая драгоценное в воздух даже при виде безобидной черепахи-плоскодонки…
…Давно уж нет «пьяных спусков». Вроде и пьяные есть, да и сами-то они никуда не делись, хоть бомжи теперь там летом ванны принимают и пьют, конечно, тоже. Тоже, да не то, да и не так же, хотя…
Всегда придут другие, ничуть не мешающие сидящим там с этюдниками художникам и влюбленным парочкам потому, что и сами влюбленные. Зная, догадываясь, а, порой и не зная в кого и во что, но добрые, и так не похожие на всех остальных: шебутные и спокойные, проповедники и ёрники, разные и такие одинаковые! Просто для нас – это где-то уже немножко в прошлом, сзади, чуть-чуть…
Прощайте, пьяные спуски! Я обязательно загляну сюда, один или нет, но с непременной бутылкой пива, с ним теперь уже полегче. Когда – не знаю, знаю лишь, что кто-нибудь хороший там еще непременно появится. А значит, не зря всё!..
Белые ночи
Представьте себе: лето, середина 80-х. Ты приезжаешь домой с набережных, с «Треугольника» с какой-либо юной герлицей. Вы слегка пьяны и очарованы друг другом на эту дивную, и так затянувшуюся Белую Ночь.
…Утро. Хочется сказать ей что-нибудь хорошее, одновременно не посылая ее на хй. Да она и так все знает сама, и нисколько не обижается… Сами собой рождаются вальсирующие строки:
Золото, Вы мое золото,Хоть я бессеребренник, и Вы это знаете.День, и гитара расколота,Вы головою киваете.Завтрак: чай и яичница,Вы ничуть не расстроены, —В школе Вы были отличницей —Все в жизни отлично устроено.Золото, Вы мое золото,Ласковое, самоварное.Вы удивительно молоды,Все еще будет, сударыня!Я, же – ублюдок редкостный,Мне всех милей Одиночество.А Любовь? А Вы скажете: «Хрен ты с ней!»,Вот Вам мое пророчество.Вы еще будете сравниватьКачество и количество.Скажут Вам: «Б ядь», скажут: «Славная»,Скажут Вам: «Ваше Величество!».Я же – король незатейливый,В моем королевстве устанете.В нем, как бы Вы не хотели бы,Вы королевой не станете…Ночь – интересная сводница,Утро – защитник общественный.Золото, солнце, негодница,Будьте ж немного естественней!Все: пол-второго, извольте!Пальто подаю Вам ловко.Вот Вам на кофе: не спорьте!И вот она, остановка…Цветы
С цветами вообще веселуха полная! Мы с Трех углов через Медного всадника обычно домой возвращались, а перед ним на решетке всегда такие залежи силоса наблюдались!
От роз – до гвоздик и гладиолусов: новобрачные традицию блюли, да туристы подбрасывали!
Помню долгую дискуссию о том, этично ли это, от памятника цветы тырить: вывели в оконцовке, что дядя Петя там все-таки не похоронен, а цветы окрестные менты все равно к утру сами собирают, да цыганам оптом сбрасывают! Это ж не Пискаревка!
Гениальный был момент, когда они нас все-таки повязать решили: Я, набрав любимых роз, первым домчался до Синодской арки, ведущей на Красную, и оглянулся назад (хоть в соляной столп не превратился!).
Там, петляя и перепрыгивая через ограду, вензеля выписывали все остальные, но круче всех был бегущий букет длиннющих гладиолусов в хайкингах: это был Лешка Боцман, и так невысокий, да еще и букетик ростом и объемом с себя прихватил!
Ну, окрестные проходные мы-то получше их знали, так, с вылетом на Бульвар Профсоюзов и обратно, испарились!
А цветы мы, все-таки, и после постоянно таскали, да и потом на Канал Грибоедова без них никогда не приходили!
Сквот
Ты говоришь, что сквот на Грибоедова был более уютный? Полностью согласен! Но разгадка тут, скорее, крылась в его отдаленности от «Треугольника» и в обилии других вписок по дороге: кто-то оставался у Ярочкина на Красной, кто-то на Почтамской у Матроскина, кто-то у Крюкова канала вместе с Лешкой Уфимским, а кто-то не мог пройти мимо Декабристов, где была большая квартира, ныне покойных, Ёза и Янки Ишмуратовых.
В общем, по дороге, отряд то и дело недосчитывался очередного бойца, и до места назначения добирались лишь самые стойкие, такие, как мы с Ин-гером (Железновым) и Валеркой Блэйком. Причем последние иной раз приносили меня на своих плечах.
На Канале было клево, даже, кажется, и телефон был! Плюс вечно несливающий бачок унитаза, который мы с Блэйком периодически пытались починить, да только практики из нас хероватые получились: как инженеры по образованию, конструкцию устройства секли на ноль, а вот чтобы качественно исправить…
Недавно вспоминали, как какая то интеллигентная барышня туда зашла, передать кому то что то. А потом, перепуганная, жаловалась, что она по ошибке заглянула не в ту комнату, а там четверо полуобнаженных фавнов вокруг трехлитровой банки пива распевали под гитару оперными голосами из «Мамы» Боярского: «Ля-ля-ля-ля-ля, была я на ярмарке, ля-ляля стою у дверей… ля-ля-ля вернулась с подарками…
Ну я это пел, каюсь, а что до того, что все в трусах (хорошо, хоть в них!) – так ведь лето, жарко было!
Если помнишь, мы с Ингером крайнюю комнату занимали: обычный безмебельный пенал с видом на Канал. Так вот его, как прирожденного дизайнера, отсутствие оной мебели сильно беспокоило: мне на это было – как от Крестов до Алькатраса, два матраса по углам присутствуют, и ладно!
Хрен с ним, если бы он только по поводу нее сокрушался, так нет, творческая натура художника требовала выхода, причем немедленно!
Как-то раз, возвращаясь, то ли с Казани, то ли с Трех Углов, навестив все попутные пьяные углы и затарившись «Ркацители» по 4 рубля под завязку, с трудом поднявшись по лестнице, открываю дверь в нашу комнату и ни хрена понять не могу: передо мной ОКНО!