Чтение онлайн

Меня это устраивало, к одиночкам я привык. Сегодня собрались вчетвером, не считая куратора. Пятого из наших, Глеба, не было: он уже выпустился и, насколько мне было известно, отправился на одну из Стен.

Дверь четыреста шестой была приоткрыта, я толкнул ее и вошел.

На столе стоял большой чайник под вязаной грелкой. Рядом — блюдце с сушками, разномастные кружки, ни одна из которых не была парой другой. Селезнев сидел во главе, в домашнем и в очках, а перед ним лежала раскрытая папка.

Виктор уже сидел напротив пустого пока места. Он коротко кивнул мне, и я сел рядом, с краю. От Виктора всегда делалось спокойнее, и я так и не понял, отчего — он ничего для этого не делал. За сентябрь и начало октября мы сходились на тренировках едва ли не каждую неделю.

Марина пришла следом, села напротив Виктора и негромко поздоровалась со всеми разом, скользнув по столу спокойным серым взглядом. Федя вошел последним. Поздоровался, ни на кого в особенности не глядя, и сел не вплотную к столу, а отодвинув стул, так что оказался немного в стороне от остальных.

Селезнев не стал тянуть и перевернул лист в папке.

— Начнем. Сначала обстановка.

Говорил недолго, но обстоятельно, как привык говорить на лекциях, разве что без мела и доски. К осени стало чуть неспокойнее на южной окраине уезда: два рода тихо переделили между собой пару волостей — без крови, через бумаги и долги. Но кто-то наверху остался этим переделом недоволен, потому что в канцелярию ушло сразу несколько встречных запросов о проверке сделок. Потом пошло что-то про проблемы с нашествием зЗверей на восточных границах, потом про восстание банд…

Ту часть, что меня прямо не касалась, я слушал вполуха и в какой-то момент поймал себя на том, что считаю сушки на блюдце. Завтра в восемь теория магии, главу про родовые печати я так и не дочитал, а вместо этого считаю чужие сушки. Я отвел глаза от блюдца.

Виктор коротко ответил на пару вопросов Селезнева по заданию, которое вел в сентябре: проверял человека, набивавшегося в друзья к младшему из одного волостного рода.

Подробностей он не давал, Селезнев не требовал, и из всего отчета я понял только, что человек оказался не тем, за кого себя выдавал, и что Виктор закрыл вопрос аккуратно, без шума и без следов.

— Он понял, что им интересовались? — спросил Селезнев.

— Нет, — сказал Виктор. — Так и не понял.

Селезнев кивнул, сделал пометку.

— Марина. Есть какие-то новости?

— Парень из моего класса, перевелся в этом году из Б, — сказала она. — Познакомились на церемонии открытия года. Держит себя ровно, и магия у него достойная. Думаю, стоит присмотреться.

— Имя.

— Семен Гребнев.

Селезнев записал, не поднимая головы.

Федя за весь разговор не сказал ни слова. Я отметил это, потому что в прошлый раз он молчать не сумел. А сейчас сидел чуть в стороне, держал кружку обеими руками и смотрел в стол. Я понял, что он что-то собирается сделать, еще до того, как он поднял голову.

— Михаил Аркадьевич, — Федя поставил кружку, — можно вопрос? Давно держу при себе.

Селезнев поднял на него взгляд поверх очков.

— Спрашивай.

— Я не понимаю, по каким критериям человек попадает в ячейку. — Федя говорил ровно, выбирая слова, и от этой ровности было хуже, чем если бы он сорвался. — У каждого из нас за плечами что-то есть. Внимательные проверки, изучение подоплеки, задания даже у кого-то. А у Червина одна драка, и все. И место за этим столом, к тому же позиция вашего протеже. Не понимаю, чем он его заслужил.

Он зыркнул на меня из-под насупленных бровей.

— Борис, которого вы против него послали, был слабым противником, — продолжил Федя, не глядя в мою сторону. — Маг Первого Круга — да, но не боец.Свалить такого, много ума не надо — это не проверка, а формальность. Если место в ячейке дается за дело, то за какое дело оно у него?

Я взял свою кружку и отпил. Чай был крепкий, чуть перестоявший, с горчинкой.

Был соблазн ответить, конечно. Сказать пару слов, чтобы стало ясно, кто из нас чего стоит. Но Федя ждал именно ответа, и любой ответ был бы для него маленькой победой: это значило бы, что вопрос задан правильно и что я обязан оправдываться за то, что сижу среди них.

Оправдываться я не собирался. Пусть куратор сам решает, отвечать на это или нет. Я смотрел в кружку и ждал. Дело было не в критериях и не в Борисе, и оба мы это знали, но настоящую причину Федя называть не стал, а я тем более.

Селезнев, однако, молчал. Он спокойно смотрел на Федю поверх очков, будто ждал, не добавит ли тот еще чего-нибудь. Так что ответить решил Виктор.

Он поставил кружку на стол. Не резко, но звук вышел отчетливый, и Федя повернулся к нему.

— Ты называешь Бориса слабым, — сказал Виктор ровно. — Может быть. Только я сильно сомневаюсь, что ты смог бы побить его, не будучи Кругом. К тому же ты сам знаешь, чем кончилась та встреча в переулке. — Он сделал короткую паузу. — И ты уже один раз лично проверил Сашу. Напомнить, чем кончилось?

Федя не ответил.

— Михаил Аркадьевич не зовет за этот стол случайно — ни тебя, ни его, — продолжил Виктор. — Если ты в этом сомневаешься, то вопрос в первую очередь к тебе, а не к Саше и не к нашему куратору. А если у тебя что-то есть лично к Саше, то он сидит вон там, через стол. Спрашивай у него, не у Михаила Аркадьевича. — Он помолчал. — И веди себя достойно места, на которое тебя позвали.

Федя смотрел на Виктора. Желваки на скулах ходили, но возразить было нечего: все, что сказал Виктор, в целом было правильно. Он перевел взгляд на меня всего на секунду, первый раз за вечер прямо, и я выдержал его, ничего не добавляя.

В этом взгляде не было ничего от разговора про критерии и места, только старая глухая обида. Потом он отвернулся и взял кружку.

Селезнев сделал глоток, поставил чашку на блюдце.

— Продолжим, — сказал он просто.

И мы продолжили.

Дальше пошло как всегда. Сушек на блюдце поубавилось, чай в чайнике остыл. За стеной кто-то прошел по коридору и хлопнул дальней дверью. К концу часа Федя отмяк настолько, что один раз коротко ответил по делу, и Селезнев принял это, не отрываясь от папки.

Расходились в десятом часу. Брошь я снял еще в коридоре, сунув в карман, и золотое крыло легло рядом с ключом от комнаты. На улице было по-октябрьски холодно и сухо, в небе стояла половина луны, и где-то за корпусом дежурный с фонарем обходил двор, поскрипывая по гравию.

Виктор вышел вместе со мной, и какое-то время мы шли молча мимо темных окон преподавательского корпуса.

Я шел и ловил себя на мысли о том, что весь вечер за меня говорил кто-то другой, а я молчал, и что место с краю стола я занял сам, никто меня туда не сажал.