Чтение онлайн

Мой друг детства Билл Грир — хороший пример человека, который, столкнувшись с подобной проблемой, сумел разработать собственную стратегию ее решения, Гриру сорок восемь лет, и двадцать шесть из них он зарабатывал на жизнь как внештатный художник–оформитель, С начала 1970–х до 2000 года его взаимоотношения с клиентами практически не изменились.

«Моим заказчикам, например «Нью–Йорк таймс», фактически требовалось готовое произведение искусства», — объяснил мне Билл. Если он делал иллюстрацию для газеты или журнала или предлагал новый логотип для продукта, ему приводилось создавать настоящую картину — законченный набросок, который он раскрашивал, прикреплял к доске, закрывал папиросной бумагой, упаковывал в бандероль с двумя клапанами и пересылал заказчику с посыльным или через «Федерал экспресс». У него было даже специальное название для Этого — «флэп–арт», а в его бизнесе это называлось «искусство под камеру», потому что присланный набросок нужно было сфотографировать, напечатать на четырех разных слоях цветной пленки (цветоделение) и подготовить для публикации. «Это был законченный продукт, он обладал собственным достоинством, — сказал Билл, — настоящее произведение искусства, которое некоторые даже вешали у себя на стенах. «Нью–Йорк таймс» иногда устраивала выставки работ, присланных ее иллюстраторами».

Но в последние несколько лет, сказал Билл, «привычная рутина поменялась», редакции и рекламные агентства перешли на компьютерную обработку с помощью специализированных программ: Quark, Photoshop и Illustrator — получившие у художников–оформителей почетное название «троицы», они сделали компьютерный дизайн чем–то, не требующим быть семи пядей во лбу. Сегодня каждый выпускник художественной школы знает их как свои пять пальцев. Это стало настолько элементарным занятием, объяснил Билл, что превратилось в ширпотреб — в ванильное мороженое, как я это называю. «С точки зрения дизайна, — констатировал он, — благодаря технологии сегодня у каждого есть одни и те же инструменты, каждый способен сделать прямую линию, каждый способен выдать что–то хотя бы наполовину приемлемое. Раньше нужен был наметанный глаз, чтобы оценить, насколько сбалансирована картинка, насколько правильно выбрана гарнитура шрифта, и вдруг ты обнаруживаешь, что теперь сделать вещь «на уровне» — доступно любому».

Поэтому Грир забрался на ступеньку повыше. Раз всякий конечный продукт для публикации теперь требовалось представлять в виде цифрового файла, который можно было скачать, раз неповторимые образцы «флэп–арта» были больше никому не нужны, он решил переквалифицироваться в поставщика идей. Способность выдавать идеи — вот что требовалось его клиентам, от «Макдоналдс» до «Юнилевер». Он отложил перья и тушь и начал делать карандашные наброски, которые сканировал в компьютер, раскрашивал с помощью мышки и посылал по электронной почте заказчику — чтобы тот поручил доводку изображения кому–нибудь не столь высокооплачиваемому.

«Я вышел на это почти бессознательно, — сказал Грир. — Мне пришлось искать работу, которую не каждый мог сделать, что–то, с чем не справилась бы технически подкованная молодежь, причем за мизерную часть моих гонораров. И мне стали поступать предложения от людей, которые говорили: «Возьмитесь за это, нам нужна только общая идея». Они формулировали задачу, а от меня ждали не совершенства исполнения, а только наброска, идеи. Рисовать я теперь рисую — карандашом, — но лишь для того, чтобы передать мысль, несколько штрихов, без всякой отделки. И за мои идеи они довольно неплохо платят. Фактически, это вывело меня на другой уровень. Летал больше похож на консультанта, а не на ЕОХа (Еще Одного Художника), которых вокруг полно. Мне повезло выбраться из наезженной колеи, и я сделался генератором идей, который продает клиентам голые концепции, — после чего их реализуют местные ЕОХи или кто–то на другом конце трансокеанского оптического кабеля. Они берут мои наброски, превращают их на компьютере в готовые иллюстрации, и это не совсем то, что я бы хотел видеть, но, в общем, вполне недурно». Но случилось еще кое–что. Наряду с тем, что развитие технологии превратило материальную часть работы Грира в ширпотреб, оно же открыло новый рынок для его «идейного» производства — журналы. В один прекрасный день кто–то из постоянных заказчиков Грира позвонил ему и спросил, не согласится ли он делать для них морфы. Морфы — это серии картинок, на которых один персонаж постепенно преобразуется в другой: Марта Стюарт в первом кадре становится Кортни Лав в последнем, Дрю Берримор превращается в Дрю Кэри, Марайа Кэри — в Джима Кэрри, Шер — в Бритни Спирс. Когда ему впервые предложили это сделать, Грир не знал, с чего начать. Поэтому он отправился на Amazon.com, подыскал специализированное ПО, купил его и несколько дней тестировал, создав в результате свой первый морф. С тех пор он поднаторел в этом деле, стал настоящим специалистом. Сегодня в число его клиентов входят «Максим», «Мор» и «Никелодеон» — журнал для мужчин, журнал для женщин среднего возраста и журнал для детей.

Другими словами, кто–то изобрел совершенно новый сироп для ванильного мороженого, и Грир не упустил шанса за него уцепиться. Точно то же самое происходит в глобальной экономике. «У меня было достаточно опыта, чтобы довольно быстро освоить морфы, — сказал Грир. — Сегодня я изготавливаю их на своем ноутбуке, где только ни окажусь: в Санта–Барбаре, у родителей в Миннеаполисе, у себя в нью–йоркской квартире. Иногда темы дает заказчик, иногда я придумываю их сам. Морфинг раньше был последним словом медийных технологий, мы все видели его по телевизору, а потом вышла потребительская версия компьютерной программы, и их стало можно делать своими руками. Теперь я штампую из них продукцию, которую покупают журналы: это серии картинок в формате JPEG… Для самых разных изданий оказалось довольно выгодно ими заниматься. У меня даже есть несколько писем от читателей–детей!»

Грир никогда не занимался морфами, пока не появилась технология, которая создала новую специализированную нишу, — в тот самый момент, когда состояние привычного для него рынка заставило его оглянуться вокруг в поисках новой работы. «Конечно, я мог бы сказать, что дошел до всего сам, — поделился он со мной. — Но на самом деле я был просто открыт для предложений, так что это было элементарным везением, что мне вовремя подкинули возможность заняться чем–то новым. Ведь я знаю многих художников, которых смыло волной. Одному иллюстратору пришлось стать дизайнером по упаковке, другие вылетели из бизнеса насовсем. Одна женщина, лучшая из известных мне художников–оформителей, стала ландшафтным архитектором — чтобы остаться в дизайне, ей пришлось полностью сменить среду обитания. Люди визуального искусства умеют адаптироваться, но лично я, когда думаю о будущем, по–прежнему немного нервничаю».

Я сказал Гриру, что его история очень удачно ложится на конструкцию, которой я пользуюсь в этой книге. Он начинал с шоколадного сиропа (был классическим иллюстратором), который превратился в ванильный ширпотреб (компьютерное оформительство), модернизировал свою специальность, освоив новую версию шоколадного сиропа (дизайн–консалтинг), и вдобавок научился делать вишенки (морфинг) — в ответ на спрос, рожденный все более специализирующимся рынком.

На мгновение задумавшись над моей метафорической похвалой, он сказал: «А ведь я только старался выжить, ничего больше — что вчера, что сегодня». Перед самым прощанием он обмолвился, что идет к другу «пожонглировать». Оказалось, что уже долгие годы они вместе занимаются этим побочным бизнесом, иногда на улице — для всеобщего развлечения, иногда на частных вечеринках. У Грира превосходная зрительно–моторная координация. «Но знаешь, даже жонглирование становится ширпотребом, — пожаловался он. — Раньше, если ты умел жонглировать пятью мячами, ты считался настоящим мастером. Сегодня пять мячей — базовый уровень. Мы с партнером работаем в связке, а когда я его встретил, он был жонглером–чемпионом, мог держать в воздухе семь предметов. Сегодня семь предметов — это умеют четырнадцатилетние, никаких проблем. У них теперь есть книги типа «Жонглирование для чайников», есть специальные наборы для обучения, стандарты повысились».

Это точно: и в жонглировании, и во всем остальном мире.

Итак, вот наша реальная альтернатива: либо посвятить себя строительству протекционистских стен, либо продолжать шагать вперед, не теряя уверенности, что американское общество скроено из достаточно прочного материала, даже для плоского мира. Лично я голосую за то, чтобы шагать вперед. Пока мы будем заботиться о том, чтобы не утратить секрет нашего сиропа, с нами все будет в порядке. Потому что у американской системы множество черт, которые идеально подходят для воспитания тех, кто способен конкурировать и процветать в плоском мире.

О чем я говорю? Во–первых, об американских центрах исследовательской мысли, университетах, которые являются неиссякаемым источником экспериментов, изобретений и достижений во всех областях науки: математике, биологии, физике, химии. Сколь бы банально это ни прозвучало, количество и качество образования в плоском мире прямо пропорционально количеству и качеству ваших шансов на успех. «У нас лучшая университетская система на планете, — сказал Билл Гейтс. — Мы финансируем огромное количество университетских исследований, и это не может не вызывать восхищения.

К нам приходят люди с высоким IQ, и мы даем им возможность изобретать что–то новое, а потом превращать изобретения в рыночный продукт. Мы вознаграждаем тех, кто умеет рисковать. Наша университетская система по сути конкурентна и экспериментальна, здесь можно опробовать самые разные методы. Подумать только: в Америке сотня университетов, которые делают вклад в робототехнику, и каждый из них может говорить, что остальные бесконечно заблуждаются, или что его открытие фактически подтверждает все остальные. Это хаотическая система, но она является великим мировым двигателем инноваций; поэтому, если федеральные ассигнования продолжатся, как и деньги от филантропических организаций, она будет процветать и дальше… Мы должны очень постараться, чтобы все испортить, чтобы наше абсолютное богатство перестало расти. Если мы не сглупим, мы сможем наращивать его еще быстрее, учитывая наше достояние».

Веб–браузер, магнитно–резонансная съемка, сверхбыстрые вычислительные машины, технология глобального позиционирования, космические исследовательские устройства, волоконная оптика — вот те немногие изобретения, которые начинались как обыкновенные университетские проекты. Когда экономическое подразделение компании «Бэнк Бостон» провело исследование под названием «МТИ: Влияние инноваций», среди прочих вещей оно обнаружило, что выпускники Массачусетского технологического стали основателями 4000 компаний, которые создали не меньше 1,1 миллиона рабочих мест по всему миру и совокупный показатель продаж которых составил 230 млрд долларов.