Чтение онлайн

Коллекционное ружьё — оружие эстетов. Раздался выстрел, Герман закрыл глаза в ожидании смерти. Пуля лишь врезалась в стену, вызвав фонтан пыли, и, отрикошетив, упала на пол с глухим звуком.

— Мне кажется, попасть с такого расстояния было бы проще, чем промахнуться, — губы Германа исказились в презрительной усмешке.

Они около минуты стояли, глядя друг на друга, пока Макс просто не сполз по стенке. Герман подкрался к нему, забирая ружьё из ослабших рук, чтобы оно больше не вызывало соблазна умирать. Лёгкое суицидальное помутнение миновало его больную голову. Герман присел рядом с Максом и коснулся рукой его волос. Тот издал странный звук: что-то похожее на довольное рычание.

— Это не я, это дом, — сказал он, приоткрывая глаза. — Я же никого не могу убить, я слишком добрый.

— Вставай, я отведу тебя в ванную!

Макс открыл глаза, чувствую знакомый голос. Ласковые руки перебирали его спутанные волосы.

— Тебе станет лучше.

Макс поднялся на ноги, опираясь о руку Германа.

— Пойдём. Приведешь себя в порядок, а потом мы съездим в город позавтракать. Ты так же любишь пасту и пиццу, как раньше?

Макс слегка кивнул, делая неловкую попытку улыбнуться. Он никогда не слышал такого ласкового голоса у Германа. Раньше всё было иначе.

Макс был слишком убит, чтобы подняться по лестнице сам. Пришлось буквально тащить его. В воде он немного пришёл в себя и попросил закурить. Он затягивался, роняя пепел в пену. Герман разглядывал пятна от плесени на потрескавшейся плитке. Они оба не знали, что сказать друг другу, лишь журчание воды разряжало обстановку.

— Зачем тебе эта развалюха? — спросил Герман. — Специально героиновый дом прикупил, чтобы бегать по нему с ружьём, как опустившиеся рок-звёзды?

— Нет, я оборудовал студию в этом подвале. Это показалось мне единственным местом, где я могу спрятаться от жизни, — он утопил окурок в ванной.

— Зачем ты позвал меня сюда? — наконец-то решил спросить Герман.

— Потому что я люблю тебя, — ответил Макс, пожимая плечами. Для него это было так же естественно, как и сказать, что небо синее, а трава зелёная.

— Ты же знаешь, что это не так. Когда ты целился в меня, я загадал, что если ты попадёшь в сердце, то это будет доказательством твоей любви.

Макс издал сдавленный смешок.

— Основной причиной было то, что без тебя я не найду выход из этого мира. В тебе есть что-то, чего нет во мне. И именно в этом ключ.

— Ты позвал меня через полмира только для того, чтобы поделиться своей бредовой теорией? — вскипел Герман.

— А у тебя был выбор? Ты бы и так умер сам через какое-то время. Выходит, что позвал просто так. Только вот изначально я думал, что выход возможен только вместе с гибелью физического тела. Однако позже я просто понял, что где-то в мире есть портал, который мне нужен. Я думаю, что нашей целью были бы его поиски. Я, кажется, когда-то знал, где находится цель, только вот потом забыл. Но я обязательно вспомню это.

Все его слова были похожи на бред, но Герману так хотелось верить в это прекрасное безумие. Если где-то ещё и осталась магия, то она точно в словах сумасшедшего.

Макс нашёл в себе силы расчесаться и побриться.

Осенний Н.О. пах мёдом и отбросами. Грустные негры сидели прямо на тротуарах. Редкие туристы сновали по улицам. В баре напротив церкви было тих и безлюдно.

— Я же говорил, что не стоит жрать ничего в том месте, где собираешься пить, — сказал Герман, мрачно уставившись в тарелку салата.

— Мне всё равно, что жрать.

Макс оглянулся по сторонам.

— Путь в одиннадцать лет от бара в центре Москвы до этой дыры. Стоило ли, я не знаю. Я не могу отделаться от ощущения этой бессмысленности. Всё, что ты делаешь в жизни, только для того, чтобы потом это потерять.

— В жизни не бывает без потерь. Всё было не зря.

Макс тяжело вздохнул.

— Я не знаю, чего я хочу дальше. Мне хочется умереть, как и остаться навечно с тобой. Я начал писать альбом, мне страшно представить, что будет, когда я его закончу. Потому что это должно стать финальной точкой.

— Я уверен, дальше ты что-нибудь придумаешь. Или мы придумаем.

— В жизни бывают моменты, когда непонятно, куда двигаться дальше.

Герман вспомнил про письма и полез рукой в карман.

— У меня для тебя кое-что есть.

Глаза Макса забегали по тексту.

— Ну не сейчас же передавать мне такое, — на его лице отразилась самая скорбная из всех мине, что доводилось видеть Герману.

Макс заказал ещё виски с колой.

— Я хотел бы уйти, туда, где все те, кого я любил.

— Ты не понимаешь главного. Даже не того факта, что счастье может быть в чём-то кроме смерти, а скорее того, что никто не способен стать причиной твоего счастья, не важно живой или мёртвый. Я хотел бы быть тем, кто сделает тебя счастливым, но всё в твоих руках. Я просто хочу быть рядом.

Домой они ехали в молчании. За окном раскинулась живописная помойка Луизианы. Пахло болотами. И цвели дикие розы во дворах заброшенных домов. Столько лет прошло со времён наводнения, а Новый Орлеан до сих пор выглядит больным и покинутым.

Максу казалось, что тот город напоминает ему свой собственный. В его памяти жива пожухлая трава и ржавые кресты погостов. В его городе тоже пахло болотом и смертью. И по весне паводок размывал белые кости старых могил.

Макс смотрел в окно, теряя ощущение реальности. Сны захватили его сознание. Мир за окном стал декорацией, которую в любое время можно порвать и сбежать наизнанку мироздания.

Дома он закрылся в своём подвале и принялся писать песню о городах. Он нал, что даже сквозь толщу бетона Герман слышит его музыку. И лишь призраку шелестят за дверью. Макс старался не думать о том, что ему страшно здесь наедине с мёртвыми, что неотрывно следят за каждым его шагом. Чтобы быть шаманом, надо привыкнуть к нижнему миру.

— Ты никогда так много не работал, — сказал Герман, когда Макс поднялся на божий свет.

— Потому что ты мне не мешал.

— Я не вправе, это же твоя история. Я здесь, чтобы помочь с записью.

Макс остановился, снова обращая взгляд во тьму подвала.

— Странные мы люди. Живём, тянемся к свету, а умираем во тьме. Чем больше я думаю, чем тяже прихожу к выводу, что человек существо не доброе и никогда им не было. И бесполезно бежать в церковь и спасать душу, потому что все и так обречены на повторение своего личного ада. Бесполезно умирать, потому что невозможно покинуть цепь перерождений и смертей. Мы все обречены.