Чтение онлайн

— На твоей месте, я бы попытался.

Ночь выдалась душная почти тропическая. Словно воздух состоял из паров рома. Чудесная ночь и почти хочется жить. Макс встал с кровати и потянулся за двенадцатиструнной гитару. Его всё ещё трясло от любви.

— Ты большая сволочь чем я, — сказал Герман, наблюдая за его очертаниями во тьме.

— Когда у меня вдохновение, я не могу ничего с собой поделать.

Герман засыпал, слушая знакомый голос и ласковые молоди трагического блюз-фолка. Почему, он не мог сыграть что-то повеселее.

— Я думал, мы умрём этой ночью, — сказал Макс на утро.

— Не думаю, что всё настолько хорошо, чтобы расстаться с жизнью.

Герман встал, натянув на себя джинсы.

— Собирайся, — сказал он. — Мне нужно в город. Я хочу купить новую гитару для записи. Надо сгонять на блошинку, мне кажется, сегодня удачный день.

— Ты решил начать играть по моим правилам? — спросил Макс. — И не будешь ебать мне мозги по поводу того, как что должно звучать?

— А что мне ещё остаётся.

Макс завалился на заднее сиденье машины вместе со своей двенадцатиструнной гитарой. Герман вполуха слушал его песни. Тихий экспромт, мистические истории о его идеальном мире. Там, где реки виски впадают в моря водки. И святая тьма дарит бессмертие. И ангелы умирают от передозировки. Там был мёртвый лес и дыра в голове. Элементы его идиллии, что так стремятся стать реальностью. Он давно сошёл с ума. Его слова всё более безумны и плачь гитары становится невыносимым.

— Макс, хватит, мне хочется сдохнуть от твоей песни.

Но тот не слышал его, погружаясь в тёмную медитацию. Та становилось похоже на смесь рэгги напевов, псалмов и русских народных заговоров. Поездка с поехавшим Тотом, оборачивается в путешествие по кромке Ада.

Он попросил остановить машину возле бомжа.

— Он такой грустный, — сказал Макс, созерцая грязного старика. — Давай убьём его и подарим ему свободу.

Герман ничего не ответил.

— Я хочу вылечить весь мир, — сказал Макс, откидываясь на сиденье. Ты сбил опоссума, давай его похороним. Он попытался открыть дверь, но слабеющие руки не слушались. — Здесь всем не хватает добра, а я забыл дома ружьё.

Они вышли из машины недалеко от рынка. Его было не трудно найти по запаху травы. Небо наливалось свинцовой грустью. Макс присел на тротуар, кладя голову на колени.

— Мне дурно, — сказал он, закатывая глаза. — Моё тело рассыпается.

— Ничего, — мы всё переживём, сказал Герман, касаясь его волос.

— Ты сам умираешь, — усмехнулся Макс. — Ты сам знаешь это. Ты не сможешь быть вместе со мной.

— Я, правда, что-нибудь придумаю, — сказал Герман.

Они бесцельно бродили между рядами. Пока Герман не остановился возле коробки с разным хламом. Рядом на витрине лежал белый Фендер.

— Можно? — спросил он у продавца-хиппи, осторожно касаясь струн. — Кажется, это то, что нужно.

— А он в пыль не рассыплется от ветхости? — спросил Макс.

— Ну и что, может быть, на нём сам Хендрикс играл.

— Если ты хочешь в это верить.

Дома Макс снова ушёл в подвал. Ему не нужен был свет, чтобы играть на гитаре и записывать тексты с аккордами. Руки действовали по памяти. Он даже подумал о том, что неплохо было бы ослепнуть для лучшей концентрации.

Но эти идеи казались ему слишком бредовыми. Он взял гитару и вышел на крыльцо. Здесь было больше воздуха и можно было проводить закат.

Максу вдруг подумалось, что все они ни капли не повзрослели за эти годы: деньги, семьи, дома, машины были лишь мишурой, которую они вешали на себя, чтобы выглядеть взрослыми. Просто потому, что так обязывали возраст и положение. А годы тут не причём. Они все прожили ни одну жизнь, но так и не стали старше. И бесценный опыт не приносит ничего, кроме разочарования. И он бы не удивился, проснувшись сейчас в Москве, поняв, что не было этих одиннадцати лет безумия. Во сне ему казалось, что он просыпается в одной кровати с Германом в квартире под серым небом. Воронёнок пинает его в бок и говорит, что пора репетировать. Какая-то баба приносит ему бутылку тёмного пива. В России всё пиво, как моча. В соседней комнате играет дурацкий кавер на «Doors» в исполнении «Аквариума». «Мы никогда не станем старше», — блеет Гребенщиков.

А из вечернего тумана поднимался чёрный силуэт, он шёл сквозь густую траву и импровизированное кладбище. Макс не знал, кто перед ним — живой или мёртвец.

Макс услышал знакомые шаги, знакомый голос, но всё так же не могу понять, кто находится перед ним. Слишком большой был разрыв в пространстве и ощущениях во время их последней встречи.

— Дани? — спросил Макс, ловя отблески в знакомых светло-карий глазах. — Откуда ты?

— Я всё же нашёл тебя.

— Зачем? Это царство не для живых. Герман тут, лишь потому что он доходяга.

— Я знал, что нужен здесь. Иногда в некоторые вещи лучше влезть без спроса во избежание беды.

— Проходи, — сказал Макс.

И на его мрачные владения опустилась долгожданная тишина. Он был рад видеть Дани, но оставался слишком слаб на эмоции. Спустя минут десять появился Герман и молча сел рядом.

— Мне кажется, я написал всё, что мог, — сказал Макс. — Нам нужно отправиться в подвал втроём и закончить дело. Попрощаться с белым светом и послать альбом по почте. Это будет прощальным приветом. И больше мне ничего не станет нужно. Иногда нужно вовремя уйти.

Они приступили к записи этой же ночью. Макса не очень волновало, что на альбоме не будет живых барабанов. Честно признаться, он их никогда не любил. Зато было множество самых различных инструментов, купленных в местных антикварных лавках. Ветхое старьё, от которого веяло прахом. Именно так и должен звучать этот альбом.

Макса удивляло то, что Герман во всём с ним согласен. Ему нравились идеи песен и звучание. Он даже не критиковал оборудование домашней студии, пусть оно и не соответствовало современным стандартом и тоже являлось ветхим барахлом, именно на таком и должен писаться этот альбом.

Всё нужно сделать максимально быстро и качественно. И аудиодорожки песен сходились в одну. Извилистые линия кардиограмм на мониторе студийного компьютера несли в себе совокупность различных звуков: биение сердца, звон струн, плач флейты. И даже тамбурин звучал здесь траурно помпезно. Это не хотелось называть металлом или роком, просто музыкой, которая идёт от сердца, но только в каждом аккорде расцветала боль.

Герман писал клавишные партии, радуясь возможности поиграть на любимом инструменте. Они были для него чем-то вроде продолжением души, чем-то интимнее чем гитара. Гитарные партии расцветали всеми красками тёмной психоделики, в лучших традициях группы. Хоть где-то надо держать марку.