Чтение онлайн

Но у Маркуса пропал голод. Ну, конечно. О чем еще может думать его Мама? О том, что придет день, когда сын поднимет фату на невесте и поклянется ей в вечной любви, надевая кольцо на палец. О том, что появятся внуки, которые станут носиться туда-сюда, а дом наполнится детским смехом. Маркус еле проглотил сваренную крупу. Он уже понял, что не способен показать такое будущее своим родителям. А еще понял, каково это – быть разочарованием семьи.

Он тихо прикрыл дверь в свою комнату и, не отходя далеко, осел около стены. Как же тяжело. Тоска придавливала вниз, будто груз. Все растворилось, словно кто-то провел ластиком. Ничего. Полная пустота. Он совершенно потерялся, запутался в своих же думах. Жизнь шла под откос. Приходится переписывать свою же историю, запинаясь о новые преграды. Свадьба? Ее не будет. Дети? Разве что големы из земли. Жена? Очень смешно. Он будто находился в точке невозврата. Ничего больше ничего хорошего впереди не ждет. Ничего не будет нормально. Родители этого не переживут. Если они узнают правду, то просто откажутся от него. Маркус остался один на один со своим проклятьем. На рассвете он впервые помолился. Попросил вернуть все назад, как было прежде. Но, увы, этого не случилось.

С каждым днем становилось все хуже. Буквально любое слово давило. Казалось, вселенная хочет свести его в могилу. Фильмы как назло только о любви, где пара уезжает в закат или очередной шпион спасает даму в беде. Родители налегали в своей манере, разглагольствуя об Элизиуме, важности учебы и том, какой же Маркус дурень – совсем иностранный язык не учит, в отличие от Хвана. Хван, Хван, Хван. Он был повсюду. Даже во снах приходил. Маркус уже не мог отвязаться от него. Иногда пропускал дни, лишь бы не пересекаться, а на сообщения отвечал, что приболел. Совсем расклеился. Он просыпался под вечер, почти ничего не ел и мало пил. Происходящее больше не походило на влюбленность, а превратилось в настоящую агонию. Вскоре мама заметила, что Маркус нездорово бледный, а скулы выпирают слишком сильно. Он ослабел, начал сверкать синяками под глазами. Парень медленно чах.

Маркус перестал понимать свои чувства и мысли. Начал искать способы вернуть себе прежнее ощущение жизни. Даже согласился пойти на службу в храм. Зачем? А вдруг поможет? Однако… Зря, очень зря. Пока прихожане разбрасывали в дань Владыке разукрашенный в оранжевый рис, пока пели песни золотой статуе, пока Глава прислонял к лбам благословение в форме светила, Маркус гас с каждым шагом. Ковровая дорожка казалась бесконечной, а холодный металл, приложенный к темени, обжигал. Глава храма посмотрел ему в глаза, произнося священный текст:

– Я молюсь Владыке Солнца, приношу любовь и боль свою в благодарность за свет, тепло и жизнь. Я превозношу Владыку над собой, я – тварь, вылезшая из подземелий, ползучий гад, кому Владыка Солнца даровал покой. А коль придамся страсти запретной, солгу, убью иль обворую, отправлюсь обратно под землю гнилую, к монстрам, что превратят меня в одного из них.

– Я, Маркус Итон, – продолжил он молитву, стеклянными радужками впиваясь в купол храма, – сгорю от огня, которым живу. Во славу Владыке Солнца, грешен не буду.

Но он врал. Врал, так бессовестно и забито, что, казалось, все в храме это знали. Простые думы обернулись бредом. Чем дальше – тем хуже. Он думал, что его видят насквозь, что вот-вот пол разверзнется, и цепкие руки, костлявые и колкие, потащат вниз. И сколько бы Маркус не кричал, сколько бы не умолял, когти не расцепятся. Сейчас это случится. Да, сейчас, он уверен. Маркус уже чувствовал сквозь подошвы ботинок жар палящий, Владыка придет за ним, уже близко…

Но отец заботливо отодвинул его в сторону, посчитав, что сын засмотрелся на украшения.

Следом за злостью наступила апатия. Маркус выгорел дотла. Ему было гадко смотреть на себя в зеркало. Дни померкли. Он больше не отвечал ни на звонки, ни на взволнованные тексты. Все надоело, осточертело. Маркус слаб. Парень закрывал глаза в надежде, что больше не проснется. Почему все должно быть именно так? Почему он не родился в другом месте, в другом времени? У него была бы иная жизнь, а не такая паскудная, будто огрызки с королевского стола. Сначала шли вопросы: «почему он?», а потом стало плевать. Какая разница, почему, зачем и как? Это ничего не изменит. Никто ничего не изменит. Маркус забрел в тупик. Конечная станция. Его душа истерзана, а сердце медленно останавливалось. Спустя еще две недели, когда родители покинули дом ради службы, он повернул кран в ванной комнате. Бумажная обертка зашелестела и полетела вниз, словно пух. Лезвие сверкнуло бликом от лампы. Маркус забрался в ванную прямо в одежде – она промокла и начала неприятно липнуть к телу. Он положил локти на бортики. Пальцы крутили острый прямоугольник, который уже был наготове. Маркус обратился к потолку, не зная, что сказать напоследок. Жидкость переливалась через край, капли разбивались о кафель.

– Я пытался.

Тем вечером вода окрасилась в красный.

Чуть позже

– Отлично! Спасибо за доклад, а следующий, – преподаватель спустился карандашом по списку из фамилий, записанных в свободном порядке, – так, Маркус простудился. Хван, выходи.

Группа и учитель сидели в большом оперном зале. Они все одеты в белый – самый шикарный цвет для посещения столь величественных пространств. Таков дресс-код и творческий подход преподавателя. Закругленный потолок выглядел забавно, но, как им объяснили, это нужно, чтобы голос звучал красочнее и сильнее резонировал. Хван вышел в середину, пока все остальные сидели по контуру. Он поправил рубашку и перевернул титульный лист.

– Здравствуйте, – чуть поклонился, – меня зовут Хван Лим, тема моего сегодняшнего повествования – «Клуб Певчих Птиц». Но для начала я оговорюсь. Тема действительно очень мрачная, но эти люди были важны для истории и культуры, потому, – он боязливо взглянул на преподавателя, но тот подбадривающе тряхнул ладонями, как бы подгоняя, – да, «Клуб Певчих Птиц». Он придуман из-за возраста, в которым несколько музыкантов покинули этот мир. У клуба есть несколько принципов: общество принимает туда участников только после смерти. Второй принцип – вписаны исполнители рок-музыки и блюза. Третий – артисты уходят на пике своей славы. На данный момент насчитывается сорок восемь участников. Последней стала певица Эми Таус, а перед ней Курт Кайлин. Он, – голос Хван дрогнул. Лим автоматически поднес руку к горлу и потер его. – Он совершил самоубийство, – почувствовал сухость во рту. – Кайлин застрелился из дробовика. Его тело нашли…

Но рассказ был прерван. Хван закрыл ладонью глаза, но не смог спрятать слезы, которые покатились по щекам. Ошарашенные ученики начали шептаться, поглядывая на парня, стоявшего в самом центре оперного зала. А Лим все не мог успокоиться. Простой плач перешел в рыдания. Он не мог его контролировать. Все дошло до такой крайности, что учителю пришлось вывести того в холл. Мужчина усадил Хвана на один из диванов в коридоре и протянул бумажную салфетку. Лим охотно принял предмет из чужих пястей и начал вытирать влагу с лица.

– Я не думал, что ты такой сентиментальный, – преподаватель мягко похлопал его по предплечью, сидя рядом, – но это не плохо. Искусство требует эмоций, требует скорби зачастую. Или тебя не музыканты расстроили? – мужчина наклонился, чтобы увидеть лик второго. – За друга переживаешь? Не волнуйся, он всего лишь подцепил простуду. От нее даже не умирают. Все будет хорошо. Приходи, как полегчает. А доклад был хорошим, молодец, – поднялся и удалился обратно, в помещение, где его ждали остальные.

Простуда… Никто не знал, что произошло на самом деле. Родители Маркуса, как и он сам, решили сохранить тайну. Даже Хван распознал совершенно случайно. Он пришел навестить его, как обычно делал, когда тому нездоровилось. Дверь открыла госпожа Итон. Она, безусловно, обрадовалась Хвану, но не впускала в жилище. Говорила, что сейчас они заняты. Однако Лим заметил Маркуса, который спустился, надев наушники. Маркус не слышал, как кто-то пришел на порог. Он привычно потянулся за графином с водой. И тогда сердце Хвана упало. Улыбка моментально покинула лицо. На запястьи Маркуса, от ладони и до сгиба локтя, тянулся огромный шрам. Вторая оголенная рука показала те же результаты. Ему еще не успели снять швы. Выглядело не просто жутко – тошнотворно. Маркус, разворачиваясь, поднял голову. Они встретились взглядами. Лим задавал всего один немой вопрос: «Почему?». Дверь захлопнулась прямо перед его носом, когда госпожа Итон уловила их зрительный контакт. Она пыталась защитить сына всеми способами, которые были доступны. Даже, если цена тому – молчание и пожизненное ношение длинных рукавов. Никто не должен знать истину. Никто не должен знать, что Маркус пытался покончить с собой. Его сразу же припишут к душевнобольным, возникнут проблемы с общественностью и появятся новые вопросы, потом теории, а следом – поползут слухи. Слухи способны разрушить все под корню. Люди, голодные до провокаций и сенсаций, не отпустят семью Итон, зажав в тиски.