Чтение онлайн

В двух словах я рассказал ему свою историю. Он молча выслушал ее и приказал привести Серегу.

– Снимите с них наручники, – приказал он, снова ни к кому не обращаясь. – Это мои гости, – произнес он и встал с кресла.

Во все дальнейшее было трудно поверить. После двух месяцев, проведенных в одиночной камере, многочисленных допросов и сегодняшнего побега мы, наконец, на какое-то время обрели покой и безопасность. Нас усадили в просторный автомобиль с тонированными окнами, где мы, свободно развалясь на заднем сидении, отправились в путь по ночной Москве. Автоматически контролируя маршрут, я понял, что мы выехали на Рублевское шоссе. Километров через десять машина свернула вправо и вскоре въехала в большой заснеженный сад. Встретивший нас у входа в дом человек, я бы назвал его дворецким, был вежлив и услужлив до подобострастия. Он провел нас в дом, который снаружи и изнутри действительно больше походил на дворец, чем на обычное человеческое жилье. Зеркала, мраморные статуи, картины на стенах. Впрочем, сейчас нам было не до того. Дворецкий показал отведенные нам апартаменты. Там было все, что нужно утомленному человеку.

Утром мы вышли из своих покоев в халатах, которые обнаружились в наших шкафах. Тут же перед нами возник дворецкий, который провел нас в столовую, где во главе большого стола за стаканом чая и с газетой в руках сидел Федор Иванович и тоже в халате. Он молча кивнул на стол, предлагая сначала утолить голод. Уговаривать нас было не надо. Со вчерашнего дня кроме тюремного завтрака мы ничего не ели. Утолив голод, но продолжая сидеть за столом, мы начали беседу, которая затянулась на несколько часов.

Сначала рассказывали мы, а точнее, на правах старого знакомого, я. Серега только иногда вставлял в мой рассказ отдельные фразы. Мой рассказ не отличался от того, что многократно излагалось полковнику во время допросов. Единственным добавлением было наше желание вернуться, в конце концов, в Англию.

Федор Иванович слушал очень внимательно, иногда задавал вопросы. Потом, помолчав, сказал:

– Интересно жизнь складывается. Мы с тобой встречаемся в этой жизни третий раз. Первый раз, когда ты абсолютно бескорыстно помог мне. Сейчас на склоне лет могу точно сказать, что своими успехами в дальнейшей жизни я во многом обязан тебе. Потом, годы спустя, когда я уже был в силе, ты отказался от моей помощи. Что ж, теперь пришел мой черед. Думаю, что смогу помочь вам обоим, но сделать это будет очень непросто. Чтобы легально въехать в Англию, надо откуда-то легально выехать, но сначала надо выбраться отсюда. Не сразу, но справимся с обеими задачами. Можете, сколько потребуется, жить здесь. Дом почти все время пустует. Вас будут обслуживать по высшему разряду. Тотального дефицита, который царит в этой стране повсеместно, вы здесь не ощутите. Иногда я буду вас навещать. Не рекомендую только пользоваться телефоном и выходить за ворота. Кто его знает, кому вы можете попасться на глаза. Но, вообще, вы свободные люди. Я вас не держу, так что действуйте на свое усмотрение.

Видя, что Федор Иванович не торопится, я решился задать ему вопрос, который меня мучил в прошлом, а теперь возник снова.

– Федор Иванович, – сказал я, – не могли бы вы сказать, а кто вы такой? Каждый раз, встречаясь с вами, я вижу вас как бы в новом обличии. Для меня вы остаетесь загадочной фигурой.

Он засмеялся, покачал головой, и сказал:

– Я ждал этого вопроса. На него я до сих пор отвечал только самому себе, но сейчас, пожалуй, расскажу. Я стар, мне уже недолго осталось жить в этом мире, а вы оба порядочные люди, причем, со своими проблемами, которые я постараюсь уладить. Так что мне нечего от вас скрывать, слушайте мою исповедь, но давайте договоримся: пока я жив, никому не передавайте мой рассказ. Когда помру, делайте, что хотите. Договорились!

Рассказ о себе у Федора Ивановича действительно больше походил на исповедь. Он не знал точно, когда родился и кто его родители. В возрасте примерно трех лет, с которых он хоть как-то помнил себя, он был в детском доме где-то под Сталинградом. Там ему дали имя, отчество и фамилию Чацкий. Директор детского дома любил Грибоедова и всем безымянным воспитанникам давал фамилии героев его комедии "Горе от ума". Там он рос и чему-то учился. Учился жить и выживать без материнского тепла, без нормальной еды, без одежды. Учился драться не на жизнь, а на смерть за кусок хлеба, за место под крышей. Иногда убегал из детдома, беспризорничал. Но каждый раз возвращался обратно либо сам, либо милиция ловила где-нибудь на рынке за кражу и отправляла в детдом. В общем, рос злым волчонком. Пришло время идти в армию. Там оказалось много лучше, чем в детдоме. А тут война. На фронт попал уже в октябре 1941 года. Всю войну прошел солдатом, получил множест- во ранений, но ни одного серьезного, хотя от пуль не прятался. Почти все время служил в разведчиках. Был и в штрафбате. Однако обошлось. Войну закончил в Вене сержантом, и не волчонком, а матерым волком. Демобилизовался в 1947 году. Поехал в Москву, а там на что-то жить надо было. Чуть было не связался с бандитами, их тогда в городе полно было, но за драку угодил в милицию. А там говорят, иди к нам служить или зону топтать будешь. Пришлось согласиться, уж больно не хотелось расставаться с волей. Несколько раз отличился при задержаниях со стрельбой и поножовщиной. Всю войну только этим и занимался. То часовых снимал, то языков брал. Его заметили. Перевели на работу в московский уголовный розыск, а там направили на учебу. Получил офицерское звание, вступил в партию, а потом получил предложение, от которого нельзя было отказаться. Предложение было непростое – внедриться в банду, но не для того, чтобы стать провокатором, а наоборот, чтобы возглавить ее. Идейка такая была, говорят, у самого Сталина, недаром он в духовной семинарии сколько-то лет учился. Он считал, что зло неискоренимо. В любом обществе, при любом строе всегда будет определенный процент людей, которые будут нарушать закон в той или иной форме. Поэтому преступность должна быть организованной. Тогда ею можно будет управлять, а сами преступники станут, как и все граждане страны, строителями коммунизма. Какая-то здравая мысль в этом и в самом деле была. Ведь цеховики не вчера появились. Они были всегда. Это теперь они легализованы, а тогда их было не меньше, чем сейчас кооперативов. Вот их в основном и должны были пасти организованные преступные группировки. А вольные художники, то есть бандиты, не входящие в группировки, должны были выжигаться каленым железом. В этом прямой интерес государства, а значит, и всего общества, в котором теперь найдется место и членам организованных преступных группировок.

Во время своего внедрения в банду мы с тобой и познакомились. Чердак твоего дома сыграл для меня очень большую роль. Все получилось очень естественно. Бандиты поверили в то, что я действительно один из них. Приняли меня к себе, а через некоторое время стал я их главарем. Дальше – больше. Пользуясь поддержкой органов, я постепенно подчинил себе все разрозненные банды в Москве, а потом и в стране, и стал направлять их деятельность в разумное русло. Те, кто не хотел вступать в организацию, сразу попадали в руки милиции и отправлялись отбывать сроки. Так постепенно я стал министром теневого сектора советской экономики или, если по-западному, Крестным отцом мафии. По самым скромным оценкам доля теневого сектора советской экономики составляла тогда от двадцати до тридцати процентов от реальной. Потом, наверное, больше. Поначалу предполагалось, что экспроприируемые бандитами деньги будут хотя бы частично идти в казну, но на деле случилось не так. Деньги стали прилипать к рукам чиновников разных рангов. От самых нижних до самых высоких. Управляя всем этим, я оставался высокопоставленным, но тайным сотрудником уголовного розыска. Потом получил должность в министерст- ве внутренних дел. Последние десять лет в ЦК КПСС трудился на немаленькой, прямо скажем, должности. Когда надо было, я мог найти в стране любого преступника, но мог в то же время вытащить любого из них из тюрьмы. Вот так жизнь сложилась. Теперь наступили новые времена. КПСС распущена, так что должности в ЦК я лишился. Но Крестный отец – это пожизненная должность, с нее можно уйти только ногами вперед. Теперь русской мафии по- требуются другие покровители, и, уверяю вас, они скоро найдутся, так что моя смерть уже ходит где-то рядом.

– Федор Иванович! – подал голос Серега, – Ну и как вы оцениваете итоги своей деятельности?

– Итоги, говоришь! – Федор Иванович задумался на минуту, потом медленно заговорил:

– Трудный вопрос. Поначалу, я не очень задумывался над тем, что делаю. Просто выполнял задание. Оно было интересным с профессиональной точки зрения. Внедрение в преступную среду было трудным и опасным, а объединительный процесс, как ни странно, пошел легко. По-видимому, это сообщество инстинктивно искало защиты, крыши, что ли. И, когда я взял на себя эту роль, они ее приняли. Уже позже, когда все сложилось, я начал задумываться над содеянным. Картина получалась не слишком привлекательная. Под моим руководством шло сращивание государственных и преступных структур. При советском строе, когда зоны были по обе стороны колючей проволоки, это еще куда ни шло. Бандиты облагали налогом цеховиков и сами платили дань правоохранительным органам. Таким образом, и овцы были целы, и волки сыты. Но теперь этот опыт начал распространяться и на государственные предприятия, а это может губительно отразиться на экономике в будущем. Тем более, что аппетиты сильно выросли. Если раньше я разрешал облагать цеховиков налогом, исчисляемым в процентах от прибыли, то теперь с государственных предприятий пытаются брать поборы в процентах от государственных инвестиций. Это будет их просто убивать.

Скажем прямо, его рассказ, в котором, конечно же, многое было опущено, произвел на нас неизгладимое впечатление как своей циничностью, так и своей логикой, недоступной пониманию обычного человека. Но из него следовало и кое-что другое. Этот человек действительно мог нам помочь как никто в мире.

Снова потянулись дни томительного ожидания. Первые два-три дня жизни на вилле после двух месяцев, проведенных в одиночных камерах, показались нам раем. Роскошные апартаменты, ванная комната, оборудованная современной сантехникой, сауна, кухня, на которой каждый день как бы сами собой появлялись многочисленные и каждый раз новые замысловатые кушанья и фрукты всех стран мира. Все это было замечательно, хотя и никак не соответст- вовало тому, что переживала в это время страна. Ее пульс, иногда предельный, как у спортсмена на финише, а чаще, едва слышный, как у больного перед кончиной, непрерывно обрушивался на нас с экранов телевизоров, которые стояли в наших комнатах. Хотелось вырваться из этой золотой клетки, как недавно мы вырвались из клетки железной. Принять участие в бурных событиях. Все-таки, это была наша страна, мы переживали за нее. Однако мы понимали, что, во всяком случае сейчас, нам надо как можно скорее ее покинуть, и это было самым лучшим, что мы могли сделать.

В эти дни мы много рассуждали о том, что бы мы делали сейчас в России, если бы не были выброшены из нее семнадцать лет назад. Рассуждения дали не слишком утешительный, но наиболее вероятный результат: скорее всего, продолжая где-нибудь работать над одним из своих проектов, мы бы просто не заметили происходящих в стране событий. В один прекрасный день мы бы вдруг узнали, что уже нет СССР, что сменился социальный строй. Мы бы пожали плечами и продолжили как ни в чем не бывало свою работу. Наверное, мы бы гораздо больше удивились чуть позже, когда нам сказали, что наша работа больше никому не нужна, а предприятие закрыто. Что бы мы сделали в этом случае? Скорее всего, искали бы возможность продолжить свою работу. Мы не были теми заведующими лабораториями, которые в это смутное время становились премьер-министрами. С другой стороны, наши технологии производства продуктов питания здесь и сейчас были бы востребованы. Мы уже подумывали о том, как их внедрить сюда, чтобы избежать надвигающейся угрозы голода.

На все эти рассуждения и размышления было сколько угодно времени. После нашей первой встречи и длительной беседы Федор Иванович исчез. Правда, дня через три он позвонил нам и сказал, что появится только в канун Нового года, и чтобы мы ни о чем не беспокоились. Выбора не было. Оставалось только сидеть и ждать.

Федор Иванович появился на вилле за полчаса до Нового года. Под бой курантов мы подняли бокалы с шампанским и выпили за то, чтобы наступающий год был лучше предыдущего. По телевизору передавали что-то похожее на Голубой огонек. От него веяло чем-то давно забытым, но милым нашим сердцам. Однако уже через десяток минут мы выключили телевизор. Веселье на экране выглядело натужным, искусственным. Оно не поднимало настроение. Возможно, такое ощущение было только у нас, а все остальные, еще вчера советские люди, веселились от души. В это не очень-то верилось. Светская беседа за столом тоже не клеилась. Каждый думал о своем и не спешил прервать затянувшееся молчание.

Нарушил паузу Федор Иванович. Он наполнил большой фужер коньяком, не спеша выпил, пососал лимон и заговорил:

– Я проработал схему вашего выезда из страны. Получилось достаточно сложно, рискованно, но реально. На машине вы доберетесь до Черноморского побережья Кавказа. На лодке выйдете в открытое море. Там вас подберет корабль, идущий из Одессы в Грецию. В Турции вам поставят штампы в паспорт о въезде и выезде с условием, что вы покинете страну морем, то есть на том же корабле. Позже станет ясно, откуда вам будет лучше всего лететь в Лондон: из Греции, с Кипра или же из Тель-Авива. Быстро такое дело не провернешь. Думаю, что вы сможете двинуться в путь не раньше конца января. Не торопите меня. Надо все основательно подготовить. Не исключаю, что будем уходить вместе. У меня земля начинает гореть под ногами.