Чтение онлайн

Весна приносит с собой длинные ослепительно солнечные дни и побуждает шерпов покидать закопченные мрачные помещения, чтобы посидеть в компании на свежем воздухе, где они ткут, прядут, сушат прошлогодний картофель (предварительно нарезав его ломтиками) и болтают.

На дорогах встречается непрерывный поток тибетцев, возвращающихся к себе домой; многие из них зимой приходят сюда на случайную работу к шерпам и, таким образом, разрешают проблему пропитания, расставаясь на время с обладающей менее благоприятным климатом родиной, а на летние месяцы идут назад через высочайшие перевалы.

На ранней стадии нашей экспедиции самое унылое впечатление при бесконечном лазанье по усеянным валунами горным хребтам производило, пожалуй, чрезвычайное однообразие красок; не на чем было отдохнуть глазу, и ничто не радовало сердце; мрачные серые и бурые тона, смягченные лишь тусклыми вечно зелеными кустами и узором лишайников на камнях, и повсюду ослепительная белизна снега.

Все это быстро меняется, и вскоре мы будем жить в сказочной стране альпийских цветов. Множество рододендронов уже в полном цвету, и здесь в самом центре своей родины эти чудесные кустарники поражают красотой; в естественном окружении они совершенно затмевают даже самые лучшие экземпляры, какие можно увидеть в ботанических или частных садах.

Более низкие горные склоны, примерно до высоты 4000 метров, испещрены алыми, ярко-розовыми, пурпурными, вишнево-красными, малиновыми пятнами, и что ни день распускаются все новые разновидности рододендронов.

Некоторые растут, прилепившись на склонах холмов в виде высоких кустов, достигающих иногда величины дерева, другие образуют густые заросли, занимающие сотни квадратных метров, и все гармонично сочетаются, один вид перемежается другим, создавая дополнительную игру красок.

Столь же живописны поляны лиловато-розовых примул, находящихся теперь в полном цвету и почти сплошь покрывающих более сырые ячьи пастбища. Это та самая лиловато-розовая Primula denticulata, которую маленькими куртинами выращивает в Англии на скалистом грунте каждый садовод, но как меняется она, когда ее видишь тысячами.

Однажды в очень памятный мне день я разбил лагерь на пастбище яков — открытом пространстве, сплошь лиловато-розовом и окруженном со всех сторон яркими рододендронами по меньшей мере восьми различных видов с цветами стольких же оттенков.

Но самыми очаровательными цветами, виденными мною, были следующие два: чудесная желто-красная калина, растущая в виде маленького дерева с шарами цветов, буквально покрывающими его целиком, и кусты ароматного лиловато-розового волчеягодника, прячущегося в тени березового леса. Если бы мы могли привезти их на родину для наших садов!

Теперь, когда с потеплением здесь начинают выводиться насекомые, самые разнообразные птицы прилетают в горы из холмистых районов и даже равнин Индии. Каждый день участники экспедиции наблюдают за городскими ласточками и стрижами, описывающими круги над лагерем, и часто перед самым наступлением темноты появляются, перепархивая с дерева на дерево, вальдшнепы. Мы с удивлением обнаружили, что множество птиц совершает перелет из Индии к местам своих гнездовий в Тибет через высочайшие цепи Гималаев: черные коршуны, гуси, красные утки, журавли — все проносятся над нами в период весенней миграции.

Самое неожиданное зрелище, которое не изгладится из памяти в течение многих лет, представляла собой маленькая стая экзотических желтых и ярко-голубых нектарниц — характерных для тропиков, исключительно хрупких на вид созданий, какие только можно себе вообразить, и вдруг наслаждающихся соком цветов рододендрона высоко в горах близ снеговой линии».

Для нас приближение весны и отступание снеговой линии, по мере того как становилось теплее, означало, что нам придется вести работу на большей высоте, а это в свою очередь означало удлинение всех наших маршрутов. Для теперешней вылазки потепление не имело почти никакого значения, так как мы все равно двигались к северу. Днем 2 апреля мы покинули Дуд-Покхари, чтобы занять прежнюю позицию у озера Танак. Было решено, что там останется Джералд, а Билл, Джон и я на следующий день направимся в верховье долины и организуем передовой лагерь на высшей точке перевала, который ведет на северо-запад к проходу в Тибет через Нангпала.

То была пустынная местность, где топлива очень мало; каждому из нас следовало захватить максимальный груз, чтобы кули могли нести достаточный запас дров. Наутро Анг Тсеринг отказался тащить поклажу, и мы назначили вместо него сирдаром Анга Даву. Анг Дава пользовался особой любовью Джона и по заслугам, так как, если он проживет достаточно долго — теперь ему немногим больше двадцати лет, — то несомненно сравняется с Тенсингом и Ангом Тхарке и станет одним из самых знаменитых шерпов всех времен. До сих пор он еще мало имел дела с английскими экспедициями, но в прошлом году отличился на Манаслу с японцами. Он бодр, энергичен, обладает огромной физической силой и отличается полным бесстрашием в опасных положениях. С ним пошли его брат, Анг Темба, симпатичный юноша, склонный, однако, к беспечности, мой Норбу, а из числа кули — неразлучные Анг Тилай и «Джунгли». К моему удивлению, Нараян настоял на том, что также пойдет и будет сам нести свои постельные принадлежности. Дану, к сожалению, пришлось оставить с Джералдом. Покидая Танак, мы еще не знали, что нам удастся добраться до Нангпала.

Читатели книги Тилмена «Непальские Гималаи», конечно, помнят, что именно Дану рассказал о том, как пять лет назад на его близкого друга Лагхпу Тенсинга во время перехода через Нангпала напал йети и так его покалечил, что он впоследствии умер.

«При бегстве вниз, а только вниз и можно убегать на такой высоте, — писал Тилмен, — человек обычно в состоянии спастись от этих созданий, так как спадающие на глаза длинные волосы, мешают им видеть; но несчастный Лагхпа Тенсинг, очевидно, споткнулся и полуоглушенный падением стал легкой добычей». Дану часто повторял нам этот рассказ и, по-видимому, точно знал место, где произошло описываемое событие.

Считая нас троих, вся партия состояла из четырнадцати человек. Путь снова шел вверх по абляционной долине влево от ледника Дуд-Коси, пока мы не достигли озера Масумба. Там партия разделилась на три группы; самые храбрые двинулись прямо по угрожающе трещавшему льду, а более робкие, в том числе и я, пустились в обход, одни справа, другие слева. С того места на противоположной стороне, где мы снова благополучно собрались, мы увидели в трехстах метрах над собой нашу ближайшую цель — каменистую седловину на хребте, разделяющем долины Дуд-Коси и Бхоте-Коси и расположенную в нескольких километрах к северу от перевала Чангула. Под седловиной находился недоступный на вид ледник. В начале подъема нам пришлось преодолеть крутой участок огромных бурых камней, усеянных приятными на взгляд алыми, шафрановыми и желтовато-зелеными пятнами лишайников. Прыганье с камня на камень не доставляет удовольствия, в особенности когда каждый второй катится из-под ног, но мы показали хорошие темпы, и камни, наконец, сменились осыпью. Делая два шага вверх, мы неизменно скатывались на шаг назад, часто засыпая идущих ниже мелкими и крупными камнями.

Мы обратили внимание, что Нараян с трудом взбирается по осыпи, когда же достигли ледника и начали подниматься между ним и отвесным обрывом, он чувствовал себя не лучше. Мы отбросили всякую мысль о том, чтобы добраться к вечеру до высшей точки седловины, и вырубили на краю ледника несколько площадок для наших маленьких палаток. Вероятно, мы были метров на сто ниже седловины, но по своему самочувствию я определил бы, что высота, на какой мы находились, превосходила 5800 метров. Наскоро посовещавшись, мы решили завтра же отослать назад Нараяна, так как у него были явные признаки острого приступа горной болезни. Несмотря на тесноту, пришлось задержать для его сопровождения двух кули, которых предполагали отправить обратно в этот же день. Вечером Джон, Билл и я втиснулись вместе с нашими спальными мешками и довольно громоздкой керосиновой печкой в палатку на двоих. Джон занялся стряпней, Билл и я, вытянувшись в струнку в спальных мешках, в ужасе наблюдали, как языки буйного пламени жадно лизали легкую ткань палатки. Ночь была очень холодная и наутро мы обнаружили между внутренним спальным мешком и водонепроницаемым чехлом слой льда, образовавшегося в результате конденсации.

Утром выяснилось, что Нараяну еще хуже. Он ничего не мог делать, сидел на камне и его беспрерывно рвало. Два шерпа, выделенные для сопровождения Нараяна к озеру Танак, стоя рядом, презрительно смотрели на него. Опасаясь, как бы они его не бросили и ему не пришлось идти одному, Билл настаивал на том, чтобы ему отправиться с ними, хотя это означало, что пройдет по меньшей мере два дня, прежде чем он сможет догнать Джона и меня. Джон, которого в горах, когда он видел перед собой достойную цель, всегда охватывала лихорадка нетерпения, доказывал, как выяснилось, вполне правильно, что задержка партии Тома Стобарта означает какие-то изменения в ее планах. Джон предложил, чтобы он, я и оставшиеся шерпы продолжали путь к седловине, перевалили через нее на ледник Бхоте-Коси и двинулись дальше к Нангпала. Джералд, оставшийся у озера Танак, сможет повидать Тома, когда тот будет проходить через седловину. Я не вполне одобрял этот проект, но перспектива побывать на Нангпала казалась мне очень соблазнительной. Перевал Нангпала находится на высоте 5790 метров, и по нему круглый год поддерживается торговля между Тибетом и Непалом (на картах неправильно указывалось, будто он доступен лишь между маем и августом). Он был также не слишком надежным временным путем, связывающим монастыри Тхьянгбоче на юге и Ронгбук на севере, которые предназначены для созерцания спокойного величия Эверестского массива, расположенного между ними и называемого монахами «обителью богини — матери ветров». Кроме торговцев, Нангпала посетило, вероятно, всего с полдюжины альпинистов — люди такого масштаба, как Эдмунд Хиллари и Эрик Шиптон.