Чтение онлайн

— За зимой придет весна… — Алю, который, не пережив всего этого кошмара, видя его лишь глазами отца, а потому пока еще не принимая слишком уж близко к сердцу, не до конца веря в его реальность, попытался как-то поддержать старика. В конце концов, даже если сейчас все и представляется таким ужасным, со временем тьма рассеется. Главное, кочевники ушли. Люди выжили. И будут жить дальше. Ведь жизнь, какой бы трудной она ни была, всегда лучше смерти, а свобода, даже голодная, в холодных нищенских обносках, лучше рабства.

— Я тоже так думал, — вздохнул отец, и умолк, качая головой. Весь его вид говорил: и эта, последняя надежда покинула его.

— Да, конечно, до весны далеко, — по-своему поняв его, прошептал Аль, — до нее еще нужно дожить. Но зима не бесконечна!

— Знаешь, я уже начал думать, что именно бесконечна, что зима никогда не закончится… Никогда…

— Отец!

Альрем поднял голову, взглянув прямо в глаза сыну.

— Ты должен знать правду. Ты имеешь на это такое же право, как и все остальные.

— То есть, все то, о чем ты только что говорил, на самом деле… — он не мог поверить, что отец мог лгать, рассказывая столь ужасные вещи. И зачем? Чтобы напугать? Но разве мертвец боится смерти?

— Аль-ми, — он смотрел на сына с виной и печалью. Даже в этот миг, уже приняв решение, он медлил, не в силах сделать последний шаг. Но ничего другого ему не оставалось. — Аль-ми, ты проболел шесть месяцев.

— Что?! — юноша чуть не рассмеялся, услышав такое. Слишком уж невозможным это ему показалось. Неправдоподобно, невероятно невозможным.

— Первый месяц, — продолжал старый царь, — все время метался в бреду. Лекари связали тебя, чтобы ты не поранил себя. Потом затих. Словно заснул. Слуги тебя кое-как кормили, поили. А ты все не просыпался. Я уж начал думать, что… — вздохнув, он качнул головой, — что это и к лучшему. Пока спишь, ничего не знаешь, не чувствуешь. Ни о чем меня не спрашиваешь.

— Мне казалось, я просыпался…

— Да. Где-то с месяц назад. Но лишь на пару минут. Вскочил с постели, ринулся куда-то, словно безумец… И вновь заснул.

— Месяц? — ему-то казалось, что это было лишь несколько часов назад. А затем, кое-как смирившись с тем, что хотя бы объясняло, как не только успели зажить раны, но и шрамы зарубцеваться и побледнеть, он вдруг понял… — Подожди, подожди, но если так, сейчас, — он замолчал, задумался, начал загибать пальцы, считая, чтобы уж наверняка, — конец апреля? — осторожно спросил он, недоверчиво глядя на отца.

— Май уже, — тяжело вздохнул тот. — Май-то май, да только на календаре, — потерянно продолжал он. — А на дворе — все та же январская стужа, — он ушел к стене, опустился на кресло и замер, откинувшись на спинку — опустошенный и отрешенный. — Ступай. Мне нужно побыть одному.

Аль кивнул. Ему самому хотелось поскорее покинуть стены дворца, казавшиеся ему темницей, в которой, во власти кошмарного безумия, томилась душа. Юноша думал, что, стоит ему сделать это, и все то, что мучило, обернется блеклой тенью, которая в мгновение ока раствориться в свете яркого полуденного солнца.

И мир окажется светел.

Конечно же, в нем будут какие-то свои сиюминутные проблемы и заботы, но среди них не будет ни одной неразрешимой, способной стать последней.

Оставив за спиной залу с сидевшим в ней неподвижно, как каменное изваяние, отцом, он пошел по лабиринту длинных галерей и коридоров — холодных больше обычного и непривычно пустынных. Словно и на самом деле дворец, облюбованный призраками и покинутый живыми, превратился в огромный могильник.

Но потерянной душе не дано уйти с того места, где ее настигла смерть. А дворец не стал удерживать царевича. Скорее наоборот, он подталкивал в спину ледяными взглядами духов-невидимок, подгонял гулким эхом поспешных шагов.

Наконец, с натугой распахнув тяжелые створки врат, скрипучие, подернутые инеем, он выбрался на главную площадь, и задохнулся, когда привыкшие к тяжелому затхлому духу законопаченных зал легкие оказались не способны вобрать в себя ледяной воздух морозного утра.

Вокруг не было ни души. По каменной мостовой мела метель, сдувая снег в притулившиеся к серым, заиндевелым стенам сугробы. А Аль стоял один посреди этой ледяной пустыни, и смеялся, не замечая катившихся по щекам слез. Он понял свою ошибку — это все остальные умерли, а он выжил, проспав во власти болезненного бреда свою смерть.

Он был жив, потому что призрак не чувствует холода, не ловит с жадностью каждый вздох, удерживая в себе жизнь, не предается отчаянию, не…

Он был жив, и эта мысль успокаивала его. Во всяком случае, до тех пор, пока он не понял, что живому среди мертвецов ничуть не легче, а, может быть, и труднее, чем призраку в мире людей.

И вдруг… До него донесся какой-то звук… Он прозвучал глухо, доносясь откуда-то издалека, так что Аль даже не понял, что это было — скрип снега под ногами, всхлип потерявшего мать ребенка или скулеж голодного пса. Да и ему сейчас это было без разницы. Главным было другое — это был голос жизни, знак того, что он не последний человек в этом ледяном царстве теней.

Оглядевшись вокруг, силясь хоть что-то разглядеть среди многоцветных бликов отражавшихся о снежные покровы солнечных лучей, царевич заметил небольшую угловатую фигурку — кто-то сжался в комок в подворотне, словно осторожный зверек.

— Эй! — окликнул его царевич, взмахнул рукой, привлекая к себе внимание. Незнакомец тотчас сорвался с места. Однако, вместо того, чтобы направиться к юноше, он бросился бежать прочь, стремясь поскорее спрятаться в белом безличии города.

— Постой! — Аль бросился следом, крича на бегу. — Подожди! Не бойся меня! Я ничего плохого тебе не сделаю! Все, что я хочу, это спросить… — запыхавшись, царевич остановился. После долгой болезни он был слишком слаб для погони. Аль опустил голову, переводя дыхание.

— У тебя есть что съестное? — голос, прозвучавший над самым ухом, заставил юношу вздрогнуть.

— Что? — переспросил он, таращась удивленными глазами на стоявшего в шаге от него человека с головы до ног укутанного в какие-то разноцветные тряпки — обноски, так что не закрытым оставалось только лицо.

Его кожа была бледной и сухой, как у старика, голос звучал глухо и хрипло, срываясь в простуженный сип. И вообще, было непонятно, сколько ему лет — пятнадцать или пятьдесят пять. Однако же, Аль почему-то не сомневался, что перед ним — паренек, вряд ли намного старше его.

— Без разницы, — по-своему поняв его вопрос, махнул рукой незнакомец, — у меня двое суток ничего во рту не было, за исключением снега. А крыса, которую мне удалось добыть до того, оказалась еще более худой и костлявой, чем я.

— Ты… ел крысу? — сглотнув подступивший к горлу комок, недоверчиво переспросил царевич. Он не верил, что такое возможно.

— А что? — как-то немного свысока глянув на собеседника, хмыкнул паренек. — Что крыса, что олень — все мясо. А мясо — сытная пища, хорошая. Жалко, что крыс в городе осталось мало. Тоже с голоду дохнут, как и мы.