Чтение онлайн

— Всё, — сказал он. — Теперь вы — временный сотрудник Управления по контролю за межмировыми аномалиями. Ваше рабочее место у входа, — он указал на маленький столик в углу кабинета, заваленный ещё большим количеством бумаг, чем его собственный стол. — В ящике найдёте канцелярские принадлежности. Кофе — чёрный, без сахара. Я пью в семь утра, в час дня и в семь вечера. Если опоздаете с кофе хотя бы на минуту, я буду вынужден сделать вам выговор.

Я открыла рот, чтобы сказать, что я вообще-то студентка-социолог, а не его личная прислуга, но он поднял руку.

— Приступаете… сейчас, — закончил он фразу, которая, как я поняла, была его коронной. — У меня на столе двести тридцать семь необработанных запросов, и я не собираюсь ждать, пока вы освоитесь. Грета придёт через час, она покажет вам, где что лежит. А пока — разберите входящие.

— Какие входящие? — растерянно спросила я.

Фредрик указал на стопку бумаг на моём столе.

— Те, что лежат слева — запросы от граждан. Те, что справа — от организаций. Те, что в центре — срочные. Если не знаете, что делать с запросом, откладывайте в нижний ящик, я посмотрю вечером. И, — он помедлил, — уберите это.

Он кивнул на мою руку. Я опустила взгляд и только сейчас заметила, что всё ещё держу шаурму. Свёрток успел остыть, лаваш размяк, а соус начал просачиваться сквозь салфетку и капать на пол.

— А что с ней делать? — спросила я.

— Выбросите, — сказал Фредрик. — Это артефакт незаконного перемещения. Подлежит уничтожению.

Я посмотрела на шаурму. Потом на Фредрика. Потом снова на шаурму.

— Я заплатила за неё пятьсот рублей, — сказала я. — Последние деньги.

Фредрик закатил глаза. Этот жест был настолько универсальным, что даже в другом мире я его прекрасно поняла.

— Ешьте, — сказал он. — Но только не на рабочем месте. В коридоре есть небольшая комната отдыха. Пять минут.

Я не заставила себя просить. Вышла в коридор — длинный, с высокими окнами, за которыми было темно (или это было не окно, а экран? Я не стала вникать), нашла дверь с табличкой «Комната отдыха персонала» и ворвалась туда, как в спасительную гавань.

Там был стол, стул, раковина и какой-то агрегат, похожий на кофеварку, но с гораздо большим количеством лампочек. Я села на стул, развернула шаурму и вонзила в неё зубы.

Она была холодной, лаваш размок, капуста обвисла. Но я ела и чувствовала, как к жизни возвращается не только моё тело, но и мой разум.

Я — Екатерина, студентка-социолог, двадцать один год, из города N, где сейчас, наверное, три часа ночи, и моя соседка Катя уже досматривает второй сон, не подозревая, что я нахожусь в другом мире, работаю секретарём в каком-то управлении по аномалиям, и мой новый начальник — мрачный тип, который пьёт чёрный кофе без сахара и смотрит на меня, как на очередную проблему, свалившуюся ему на голову.

Я доела шаурму, выбросила обёртку в урну (урна, кстати, оказалась зачарованной — она сама открыла крышку и тихонько пикнула, когда я бросила мусор), умылась холодной водой из крана и посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале отражалась девушка с длинными светлыми волосами, в которых запуталась капуста, в свитере, заляпанном чесночным соусом, с красными от недосыпа глазами и выражением полной растерянности на лице.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты учишься на социолога. Ты умеешь работать с людьми. Ну, с не-людьми. Ну, с какими-то существами. В конце концов, это просто работа секретарём. Какая разница, в каком мире заполнять бланки?

Отражение смотрело на меня с глубоким скептицизмом.

Я вытащила из волос капусту, отряхнула свитер (соус, кажется, въелся навсегда), глубоко вздохнула и вернулась в кабинет.

Фредрик сидел за своим столом и что-то писал. Он даже не поднял головы, когда я вошла, только бросил:

— Ваше рабочее место там. Начните с запросов слева. Если не знаете, что делать — спросите у Греты, она придёт с минуты на минуту.

Я села за свой стол, с ужасом посмотрела на гору бумаг и взяла первый лист.

На нём было написано (слава латыни, я хотя бы понимала отдельные слова): «Жалоба на самовозгорание дров в камине. Прошу признать дрова некачественными и выплатить компенсацию».

Я повертела лист в руках, посмотрела на Фредрика, который, казалось, забыл о моём существовании, и тихонько вздохнула.

— Ладно, — прошептала я. — Приступаем.

И в этот момент за дверью раздался оглушительный грохот, дверь слетела с петель, и в кабинет влетело нечто, что я сначала приняла за танк, а потом разглядела маленькую, коренастую женщину с рыжей бородой (бородой!) и руками, похожими на кузнечные молоты.

— Фредрик! — заорала она голосом, способным пробить бетонную стену. — Там в портальном зале такое творится! Опять эти драконы! Я им говорю — нельзя превращаться в черте города! А они…

Она увидела меня. Замерла. Медленно перевела взгляд с моих волос с остатками капусты на пятно от соуса на свитере и, наконец, на моё лицо.

— Это ещё что? — спросила она у Фредрика, не отводя от меня глаз.

— Новая секретарша, — ответил Фредрик, не поднимая головы. — Екатерина. Временно. Присматривайте за ней, Грета.

— Секретарша, значит, — Грета подошла ко мне, обошла вокруг, как цирковую лошадь, и хмыкнула. — Худенькая. Бледная. Волосы длинные — в машинку затянет. Справится?

— У неё нет выбора, — сказал Фредрик.

Грета хмыкнула ещё раз, потом вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была широкая, добродушная, совершенно не вяжущаяся с её боевым видом.

— Ладно, — сказала она. — Пошли, Екатерина. Покажу тебе, где тут что. И расскажу, как с этими бумажками работать. А то наш начальник, — она понизила голос до имитации шёпота, которую было слышно, наверное, в соседнем здании, — он по документам мастер, а объяснять никому ничего не умеет.

— Грета, — сказал Фредрик. — Драконы.

— А, да! — Грета хлопнула себя по лбу. — Драконы! Ну, пошли, Екатерина, заодно посмотришь, как мы тут работаем. Первое правило нашего отдела — никогда не кормить дракона. Особенно если он в человеческой форме и клянётся, что просто хочет перекусить.

Она схватила меня за руку — её ладонь была горячей и жёсткой, как наждачная бумага — и потащила к выходу.

Я бросила последний взгляд на Фредрика. Он наконец поднял голову и посмотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни надежды, ни жалости, ни даже простого человеческого участия. Была только усталость и, кажется, лёгкое любопытство — как у человека, который смотрит на часовой механизм с неизвестными деталями и пытается понять, взорвётся он или просто сломается.