Чтение онлайн

Анна – это сорокалетняя, упитанная женщина, выглядящая на пять лет старше своего возраста. Она очень много курит, у неё глаза цвета мутного янтаря и забавная улыбка, которую Анна каким-то необычайным образом умеет совмещать со своими приказными нотками и напускной строгостью. Муж Анны ушёл на покой два года назад, а она по-прежнему часто рассказывает об их уик-эндах, походах по магазинам и о том, как крепко, но трепетно, он сжимал ее полноватые пальцы, желая постоянно ощущать мягкость ее кожи.

Я делала себе крепкий чай, накидывала на плечи свой темно-синий и приятный наощупь шарф, и погружалась в неизведанные миры. Понравившиеся рукописи я откладывала на левый край рабочего стола, остальные – правее. Я не отличалась особым педантизмом, а если быть точнее, то пришлось отказаться от него задолго до этого, но Анна мне почему-то верила. Параллельно этому я разбирала электронную почту, печатала бланки, рассматривала анкеты и иногда пробовала себя в роли курьера, но самое главное, что я ощущала, это причастность к тому миру, который мне не хотелось покидать.

Наверное, именно поэтому ты так настаивал, чтобы я начала писать. Ты видел во мне потенциал, верил в мои силы, когда я лишь отмахивалась. Тебя это сильно раздражало, а я, кажется, совершенно не желала этого замечать.

Ты доводил меня до слез и ярких оргазмов, которые я не испытывала ни с одним мужчиной, находящимся ближе дозволенного, тяжесть тела которого я ощущала на себе, пока его толчки лениво разгоняли пустоту в моей груди, вынуждая её еще больше сгущаться.

декабрь, 00:01

«Она: Если бы в мире было всего две вещи, которые ты был способен мне дать, что бы это было?

Он: Бесконечные оргазмы и осязаемое счастье. Неисчерпаемое.

Она: Я открыла бутылку вина, в моей руке полусладкое, а в животе – желание. Доставишь меня до пункта «оргазм» на поезде под названием «счастье»?»

Оргазмы накрывают меня снова и снова. Тело влажное и его бьет мелкая дрожь, вино пролито на поверхность кожаного дивана. Молочного и приятного наощупь. Плотно стиснутые колени и моя рука между ними, ощущая, как легкие категорически отказываются принимать ставшим вмиг тяжелым воздух. Запястье стало практически багровым от того, в каких тисках оно побывало. После оргазма мне становится пусто и холодно, потому что рядом нет тебя, но почему-то чувство безоговорочного счастья, о котором ты так часто твердил, не покидает меня.

История диалога была очищена. Сейчас все, что у меня было – воспоминания тех дней, когда мы неслись навстречу своему счастью, не боясь налететь на случайную стену, находящуюся впереди.

Мою мать звали Натали, и она меня истязала.

Грубые черты лица, широкие плечи, волосы цвета влажного песка, прокуренный голос, отдающий хрипотцой и хорошо подвешенный язык. У неё был взрывной характер, любовь к мужчинам на грани помешательства и полнейшее отсутствие материнства. Я запомнила ее узкие чёрные джинсы, изумрудную блузку из чистого атласа с росинками стеклянных пуговичек на ней, то, как умело она ходила на высоких каблуках, привлекая взгляды мужчин, и как один ее взгляд заставлял кровь в венах стыть.

Она работала главным бухгалтером в какой-то ведущей фирме по разливу и производств лучшего алкоголя. У неё были громкие связи и целое море неприязни ко мне. Я не помню название фирмы, но точно знаю, что именно с неё началось ее пристрастие к алкоголю. Она много пила, страдала от одиночества и, чем старше я становилась, тем жёстче становились черты ее лица, отчего курносый нос больше не привлекал мое внимание столь сильно.

Я была лишена материнской любви, отцовской – тем паче. Вместо поцелуев и тепла родных рук я узнала лишь то, какими жесткими и сильными они могут быть в порыве ярости.

Колотили меня за любую оплошность, даже детские шалости выходили боком в виде синяков и следов от тонких, но болезненно жарящих веток осины.

В шесть лет я ощущала гордость, идя в свой первый класс, крепко сжимая её руку и чувствуя себя защищённой. В восемь я ждала её с работы, мои руки были в краске – я каждый день рисовала её под чутким присмотром бабушки, чтобы, дождавшись, вручить этот неудачный портрет. На тот момент (всегда) я старалась не замечать, что ей было не до этого, как и не до меня тоже. Её безразличие часто душило сильнее, чем её руки, когда она злилась. Когда мне исполнилось пятнадцать, единственное, чего я стала бояться – стать похожей на неё. Именно поэтому я никогда не смогу простить тебя за это. Неосторожность порой оборачивается ножевым ранением, а ты продолжаешь прокручивать рукоять, стараясь воткнуть её глубже.

– Боже! Сколько можно, Алиса?! Я попросил тебя всего вечер. Один чертов вечер спокойствия! Жалкие пять часов позволить мне дышать спокойно! Неужели это не доходит до тебя?! В кого ты превратилась?!

Ты кричал. Так, что охрип. А ещё изменял мне. И я это знала.

В последнее время твоя ярость могла вспыхнуть на самом неожиданном месте. Неделю назад, например, потому что я поменяла стулья на нашей кухне местами – твой теперь стоял иначе, и это взбесило тебя. Со временем я перестала понимать, что я делаю не так, ты же заставил меня поверить, дав простой, но вместительный ответ, заключающийся всего в одном слове: «всё».

– Успокойся, Ноябрь. Ладно? Ничего страшного не произошло. Я просто спросила, понимаешь? – мой голос дрожал, и я ненавидела себя за это. Ощущала слабость и беспомощность, как тогда, когда она смотрела на меня так же, как ты сейчас, – с примесью недовольства, отвращения и желания укусить больнее.

– Ты никогда ничего не делаешь. Только все больше начинаешь походить на свою мать. Такая же. Со своими неадекватными приступами. Видимо, я ошибался.

Я не стала спрашивать, в чем ты ошибался. Да и сейчас это уже было не так важно. Потому что на тот момент все это было одним большим недоразумением.

Все чаще и все острее я стала понимать, что, скорее всего, полноценное счастье и тепло я ощущала лишь в бабушкином старом доме, который заменил мне собственный. Там всегда было светло, уютно и пахло ее свежей выпечкой, табаком, который нескончаемо курил дед и его парфюмом.

Я любила сидеть на бабушкиных коленях, пока она заплетает мои тёмные волосы в косу. Она всегда говорила, что я красивая, и я ей верила. Больше, чем кому-либо другому в этом мире. Сейчас я понимаю, что она единственная, кому стоило верить.

Помню наш аккуратный домик – выкрашенный в персиковый цвет, крыша с красным ободком и деревянные оконные рамы тёмно-зеленого цвета – краска трескалась под воздействием солнца и летних дождей, бралась пузырьками и надувалась, а мне нравилось драть её пальцами. Твердые пластинки попадали под ногти, иногда больно жалили, но, когда я нервничала, меня можно было отыскать лишь в одном месте – возле самого дальнего окна, в тени ореха, что раскидывал свои кривые ветви и бросал глумливые тени на выбеленные стены дома.