Чтение онлайн

Бабушка любила печь яблочный пирог – мягкий и воздушный, сладкий, с легкой кислинкой, вынуждающий млеть от неповторимого фейерверка вкусов, сливающихся воедино и радующих каждый вкусовой рецептор. Пекла она его в сковороде, зажаренной и потемневшей, которая верно служила ей с временем молодости. Пирог вкусно паровал, а мне не хотелось ждать, маясь и представляя, какой он на вкус (я всегда это знала, просто все, о чем я могла думать на тот момент, это как вгрызться в его мягкость зубами, чувствуя, как зажаренная корочка приятно хрустит на зубах, а яблоки, мягкие, карамелизированные, превратившиеся в сладкую кашицу, тают на языке, обжигая его, но даже это боль из детства казалось нипочем, если сравнивать её с той, которую преподносит нам взрослая жизнь. Далеко не на блюдечке с голубой каёмочкой, как заботливая рука бабушки, а швыряя к ногам и лишая выбора. Можно избежать жизнь, но боли в ней – никогда.

С беззаботного детства, когда я ощущала себя в безопасности, прошло слишком много времени, а я так и не научилась печь яблочный пирог: тесто получалось неживое, бездыханное, оно не говорило со мной через прикосновения, не «пищало» под натиском моих пальцев, я не чувствовала с ним взаимосвязь, какую чувствовала она; яблоки не имели привкус варенья, не карамелизировались и даже обжигали иначе. Приходилось стыдливо уничтожать «улики» до твоего возвращения с работой, чувствуя себя разочарованно и тоскливо.

Я сижу у моря, на том самом месте, которое было нашим. Стамбул постепенно начинает просыпаться – его басистый голос доносится отовсюду. Среди тринадцати миллионов человек, из которых состоит население одного из крупнейших и колоритных городов, наверное, я одна чувствую себя настолько одинокой. Тогда, когда мы жили в пятидесяти шагах от моря, все было иначе.

Знаешь, теперь я понимаю, почему ты однажды переехал в этот город, покидая постоянно холодный и дождливый Питер, а следом и меня поманив за собой: здесь жизнь бурлит особыми красками, о существовании которых я даже не догадывалась, – их нет в общей палитре, их невозможно воссоздать, потому что единственное место, где они существуют, это твое нескончаемое воображение.

Здесь люди безбрежно добрые и солнечные – без них все было бы иначе. Впервые, просыпаясь в той квартирке, которая тебе показалась бы слишком душной и тесной, от чужого шума под окном, звонкого голоса девушки с первого этажа или же детского смеха, я не испытывала привычного раздражения.

Ты был прав – Стамбул лечит. Он исцеляет, оставляя часть себя в твоей душе. Почему я раньше не замечала этого, Ноябрь? Виной тому было безграничное счастье или моя пелена перед глазами? Ведь все, что я видела, это ты: в моих мыслях, чувствах, снах, в присутствии и аромате пахлавы, которая приятно липла к зубам, после которой хотелось постоянно облизывать губы и пить крепкий чай на несколько чашек больше – во всем этом был ты.

Я вновь вернулась туда, откуда год назад бежала, сломя голову, не оборачиваясь, но разрываясь между желанием вычеркнуть все из своей память или же покрепче ухватить за каждое из них и как можно лучше запомнить. Вернуться, чтобы исцелиться, прожить это снова и оставить здесь, на берегу, навсегда, – это безумие или самое большое вознаграждение за все те страдания, которые однажды уготовила мне судьба? Тогда почему ничуть не легче?

Море сегодня тихое – после ночного шторма оно предпочитает лениво гнать низкие волны к берегу, больше напоминающие незримое колыхание, словно кто-то невидимый, склонившись над соленой гладью воды, дышал на неё, вынуждая содрогаться.

Я помню, как холодно здесь бывает зимой, как снежинки, срываясь вниз и падая гурьбой в тёмную гладь воды, умирают, обретая в ней вечный покой.

Сейчас я не знаю, где ты, Ноябрь – да и нужно ли? Зачем ворошить то, чему никогда не суждено стать настоящим? Просто почему-то хочется верить, что ты счастлив. Что кто-то варит тебе кофе по утрам, целует в обнаженные крепкие плечи и не позволяет тебе тосковать по пустякам. Надеюсь, что впервые за долгое время ты счастлив. Пусть и не со мной.

Тут и вправду всегда пахнет выпечкой. На обратном пути я знакомлюсь с Марией. У неё пухлое лицо и светящийся самым солнечным и погожим утром взгляд, она словно переносит тебя в детство. На ней ситцевое платье голубого цвета, усыпанное яркими цветами, рыжеватые волосы подобраны позолоченной заколкой с ярко-красными бриллиантами-подделками и грудной голос – приглушенный и умиротворенный, слыша его, я чувствую, как мне становится спокойно.

У неё вкусные симиты – круглые, мягкие, щедро посыпанные кунжутом – с шоколадным наполнением. Мария не скупится на начинку. Её руки, со вздутыми от постоянного замеса теста венами, выглядят небольшими, но дарят ощущение, что они способны на самые фееричные и невероятные вещи в мире. С черным бархатным чаем, отдающим горчинкой на языке, немного терпким и насыщенным, вполне себе можно проглотить собственный язык, не заметив.

– Пообещай заглянуть к нам завтра в обед. Ты совсем посерела, Алиса. Я чувствую ответственность перед этим прекрасным городом – спасти его от твоей серости и тоски, а иначе он и сам позаимствует у тебя это настроение, – она натирает стол, который и без этих манипуляций был блестящим и приятно-гладким наощупь.

Я не удерживаю улыбки, откидываясь на спинку своего удобного стула, пока во мне парочка шоколадно-сырных симитов и больше литра самого вкусного чая.

– Для этого я и здесь, Мария, – стараюсь вложить в свой голос как можно больше уверенности и тепла – ей не о чем беспокоиться, и я это знаю.

– Заставить наш город впасть во вселенскую депрессию, девочка моя?

– Нет, Мария, исцелиться. А твои булочки мне в этом здорово помогают.

И мы вместе заходимся весёлым и лёгким хохотом, позволяя тёплому ветру разносить его по просторной и пустующей террасе, не считая пару, сидящую через три стола от нас.

Они влюбленные и уже остепенившиеся, с большими планами на будущее и уверенностью, что они, то самое, исключение, о которых пишут в книгах, – у них все будет иначе. Не так, как у всех. Наверное, они прилетели в город невиданных красот в свой медовый месяц, либо же просто выбрались в семейную поездку. Но у меня не возникает сомнений, что, вероятнее всего, это первое. Потому что то, с какой любовью и чувственностью они смотрят друг на друга, не позволит сомневаться – они молодожены. В их глазах все еще нескончаемое желание прожить вместе всю жизнь и наблюдать в дальнейшем, как их дети, такие же счастливые и смотрящие на кого-то с еще большим вожделением, однажды смогут занять их место под солнцем и познать настоящую силу любви. Им нет дела ни до моего пристального и бестактного взгляда, ни до нашего громкого хохота с Марией.

Её рука с длинными и тонкими пальцами, идеальным маникюром молочного цвета, гармонично контрастирующего с равномерно загорелой кожей, принявшей оливковый оттенок, находится в его ладони – крепкой и сильной, надёжной, с мягкими касаниями, потому что его большой палец трепетно поглаживает нежную кожу своей спутницы – прямо там, где обручальное кольцо с увесистым бриллиантом, берёт безымянный в прочный плен.

Я пытаюсь вспомнить, когда меня в последний раз касались вот так, давая понять без слов, одним лишь прикосновением, «ты в безопасности, никто не причинит тебе боль и не навредит».

Это было на Мальте. В городке, отрезанном от всего мира. Я помню свой открытый купальник цвета скарлетт, который придавал мне ещё большей яркости на фоне тёмных волос и бледной кожи – я никогда не стремилась загореть, занимая самое лучшее место на лежаке среди девушек, обсуждающих между собой своего нового любовника, показ Versace или свежий выпуск Vogue. И пока я ловила себя на мысли, что они напоминают мне главных героинь знаменитого среди всех женщин планеты сериала «Секс в большом городе», натирая своё тело толстым слоем крема от загара, ты смотрел на меня такими же глазами, перенимая инициативу в свои руки и покрывая поцелуями те участки кожи, которые еще не были замурованы белоснежной и легкой массой со специфическим запахом. В такие моменты, в этих прикосновениях, поцелуях и взглядах не было пошлости, они несли в себе одно простое напоминание: «Я здесь, рядом с тобой, чувству меня и знай, что ты под моей защитой, Алиса».