Чтение онлайн

Тот человек привез деньги за уничтожение колонны – сорок тысяч долларов. Двадцать тысяч взял себе Асламбек, еще десять раздал двум своим заместителям, а остальные десять поделил среди бойцов. Рамдан как командир группы получил пятьсот долларов, а подрывникам, кто, как мы с Абду, рисковал больше всех, досталось по сто долларов. Мне досталось сто долларов – деньги убитых Асламбек оставил у себя, пообещав переслать родным.

«И про деньги подробно рассказывает, – отметил я про себя».

– После этого мы с Рамданом думали только о том, как выбраться из Чечни, продолжал Мустафа. – К тому же через два дня русские устроили карательную экспедицию и здорово потрепали нас с вертолетов. Из ребят, которые завербовались в Лондоне, в живых остались только мы с Рамданом. Асламбека ранили, и он потом умер в госпитале в Грузии, в Панкисском ущелье. Наш отряд отправили туда на отдых, потому что в горах выпал снег и скрываться стало очень сложно. А в ущелье жили чеченцы, и эта территория грузинским властям практически не подчинялась.

Потом в Лондоне понадобились опытные, ну, уже повоевавшие люди, и нам предложили вернуться, чтобы заняться переброской новых моджахедов. Только я про Абду и про всех других парней помню. И не хочу, чтобы их история повторилась с кем-то еще, кто зарабатывает для этих людей состояния.

– Подожди, – сказал я. – Я вам, конечно, очень сочувствую из-за вашей потери. Но как вам могли доверить отправку боевиков, если на ваших глазах один из моджахедов ни за что убил вашего брата? Они что, не понимают, что вы можете захотеть отомстить?

– Я думал об этом, – сказал Мустафа. – Дело в том, что здесь никто не знает. Мы с Рамданом пришли к выводу, что Асламбек об этом своим начальникам не доложил. Не в его интересах было признаваться, что он просто так, за минутное колебание, застрелил арабского моджахеда. Если бы об этом узнали, хотя бы здесь, в Лондоне, кто бы захотел поехать сражаться под началом таких людей? А из нашего отряда, кроме нас с Рамданом, в живых остались только чеченцы.

– Тогда напрасно ты согласился встретиться со мной в своем районе, – не успокаивался я. – Тебе, как я понял, доверили очень ответственную работу. Не может быть, чтобы за тобой не следили.

– Следили, – перебил меня Мустафа. – Целых два месяца – и за мной, и за Рамданом. Мы не показывали виду, что замечаем, и в конце концов от нас отстали.

– Все равно. Впредь этого лучше не делать. – Я допил уже остывший чай с мятой. – Так как мы можем быть друг другу полезны?

– Вас интересуют люди, которых мы отправляем на подготовку в лагеря, так?

– Так.

– Допустим, я передаю вам список. Такие-то в такой-то день летят туда-то, такие-то – туда-то. Что вы с этим делаете? Уничтожаете парней? Отправляете в тюрьму?

– Мустафа, друг мой. Мы боремся не с людьми – не с такими, как ты и братья. Мы хотим уничтожить организацию. Сегодня моджахеды, – я специально употребил термин, апробированный моим собеседником, – действуют в странах Востока, завтра они обернутся против Запада.

– Вы – американец? – уточнил Мустафа.

– Да, и моя страна тоже на линии огня. Так что ликвидировать с десяток новичков вроде твоего младшего брата – это нашу проблему не решает. Мы должны понять структуру таких организаций, выявить их источники финансирования, методы работы и потом в один прекрасный день разрушить их одним ударом.

– Но с людьми-то что будет?

– Не волнуйся. С кем-то, кого будет решено остановить, мы поговорим. Кто-то, как ты, согласится нам помогать, и такие люди об этом не пожалеют. Кто-то захочет вернуться к мирной жизни, и мы и в этом можем быть полезными. Проще дать человеку работу, чем тратить кучу денег на то, чтобы его уничтожить. Не согласен?

– Почему вы не делаете этого сейчас? Здесь, в Лондоне? Почему вы не помогли нам четыре года назад? Абду был бы жив.

– Потому что живущих в бедности мусульман в мире миллионы, сотни миллионов. Кто может помочь им всем? А поставить на карту свою жизнь готовы лишь тысячи. О тысячах мы в состоянии позаботиться.

Так бы говорил человек из ЦРУ? Мне казалось, что да. А на самом деле? На самом деле, я полагаю, американцы действовали бы точно так же, как и русские. Идет война – нужно нейтрализовать противника. Что значит «нейтрализовать»? Да все, что угодно, лишь бы он, этот противник, не смог убивать наших парней.

Мустафа подумал.

– Хорошо. Как вы позаботитесь о нас с братом? Мы ведь рискуем.

– Твое предложение?

– Нет, вы скажите.

– Ну, не знаю. Мы могли бы начать с двух тысяч фунтов в месяц и увеличивать эту сумму в зависимости от результатов.

Опять этот глупый рот! Он ожидал большего? Или и не представлял себе, сколько его услуги могут стоить?

– Две тысячи каждому?

– Нет, всего. Но если это будет того стоить, в итоге это может быть и по две тысячи каждому.

– Хорошо. Тысячу вперед можете дать? Прямо сейчас? Мне очень нужно.

Ашраф предупреждал, чтобы я ничего не платил авансом. Да и кто из людей с кредитками носит тысячу фунтов в кармане? А уж подойти вместе с Мустафой к банкомату в этом районе было бы просто экстравагантно. Но у меня эти деньги лежали в кармане, а мне трудно отказать, когда меня просят.

– Могу.

Я достал из кармана брюк такую же упаковку купюр по пятьдесят фунтов, как и для Ашрафа, и отсчитал из нее двадцать банкнот. Потом посадил Мустафу рядом с собой и оговорил условия связи, которые не будет знать никто, кроме них с братом. И человека, который сменит меня, – я же не собирался сидеть в Лондоне вечно. На самом деле я рассчитывал вернуться домой через неделю, лучше даже пораньше.

Мустафа вызвался проводить меня до входной двери. Мы вступили на площадку второго этажа, когда дверь на ней вдруг открылась. Увидев незнакомца, смуглый парень с курчавыми черными волосами и в рваной майке мигом наставил на меня автомат, который он прятал за ногой. Короткоствольный израильский «узи». Мне пришлось прижаться к перилам: ствол был так близко от моего носа, что я чувствовал запах оружейного масла.

– А это еще кто? – спросил я, отводя рукой маячащий перед моим лицом ствол.

Я спросил по-французски, но парни вступили в яростный спор по-арабски. Мустафа еще просил меня не шуметь! Было ясно, что этот курчавый не понимает уже, кто я такой, а Мустафа меня защищает. Он заставил парня опустить автомат и затолкнул нас обоих в комнату.

– Это мой брат Рамдан, – представил он.

Кто я, он, похоже, уже сказал.

Рамдан стоял, опустив автомат, но лицо его ничего хорошего не предвещало. Так он смотрел бы на человека, которого поймал за похищением несовершеннолетней сестры. У него были такие же цепкие, только теснее посаженные глаза. Губы, плотно сжатые, окаймляла коротко стриженная тонкая бородка.

– Ты же говоришь по-французски? – спросил я.

– И что?

– Тогда, может, объяснишь, в чем дело?

Но Рамдан снова выпалил несколько горячих фраз брату, который в долгу не остался. У Рамдана лицо более узкое, злобное, не такое, как у Мустафы; передние зубы не смыкаются, между ними заметная щель. Я прислонился к двери. Те же коробки, составленные чуть ли не до потолка, такой же матрас на полу, только одежда висит на гвоздях, вбитых в стену.

– Ты американец? – спросил Рамдан. Он говорил мне «ты». Хотя в арабском нет разграничения на «ты» и «вы», так что многие так говорят и по-французски.