Чтение онлайн

Какая удобная философия! К тому же, вероятно, трудности существования крестьянина, весь надел которого, по японской пословице, был «с кошкин лоб», очень отличались от трудностей самого могущественного в Японии феодала, чьи богатства росли, как снежный ком. Миллионы крестьян, задыхаясь от нужды, катили этот ком, и скреплен он был крепче цемента драгоценными жемчужинами их слез и пота. Но рост богатства не умерял ненасытность династии, и своим потомкам сёгун завещал девиз: «Крестьянин что кунжутное семя — чем больше жмешь, тем больше выжмешь».

Потомки оказались ревностными исполнителями завещания. Крестьянина давил сёгунский чиновник, ростовщик, феодал, самурай, бонза, на одного крестьянина, по данным японских историков, приходилось около 1500 налогов — цифра внушительная. Длинный список налогов, унылый, как осенний день, и бесконечный, как нить паука, тянулся за крестьянином до последнего его дня. Строжайшие регламентации пронизывали всю жизнь, начиная от запрещения есть рис в непраздничные дни и кончая строго установленным цветом и покроем одежды. Но страшнее изнурительного труда и издевательств была система полицейского сыска, подозрительности и шпионажа. Каждая деревня была разбита на пятидворки — гонингуми. Цель такого деления — внедрить глубже систему слежки и доноса. На пятерых раскладывались налоги, на пятерых ложилась темная ночь недоверия друг к другу и обязанность следить за соседом: нарушит сосед регламентации — ты в ответе, сбежал — все 1500 его налогов раскладываются на оставшихся четырех. Недаром японский фольклор вполне определенно характеризует это время: «Пришла беда, полагайся на себя», «Рот лучше держать закрытым», «Когда говоришь в поле, помни, что и трава может подслушать».

Существование системы, созданной сёгуном, — один из уроков, которые преподносит история: сорняк, не будучи уничтоженным, не только живет, но и размножается, захватывая все новое пространство. Ядовитые семена токугавской системы, для которой характерно было попрание человеческого достоинства, через два с половиной столетия обрели в Японии новую благодатную почву. Кто скажет, что восстановление в годы второй мировой войны соседской общины — почти точного слепка токугавской пятидворки — не является показателем совпадения идеалов и целей правительств, хотя их разделяет несколько веков?

А порождение фанатичной военщины — «камикадзэ» и «кайтэны» — летчики-смертники, для которых не был предусмотрен обратный путь, и моряки, садившиеся в управляемые торпеды, чтобы взлететь на воздух вместе с кораблем неприятеля! Западные писатели, приезжавшие в Японию, испокон веков становились в тупик перед философией бусидо[14], освещающей жизненную практику самурайства. Именно они. возвращаясь в свои страны, возвели феодальный фанатизм в ранг национальной черты, провозгласив тезис: «Япония презирает боязнь смерти».

Смерть ради «Великой Японии», смерть за императора — это почетно. Почетно быть матерью воина, ставшего «камикадзэ». В годы второй мировой войны средневековый феодальный фанатизм, с необычайной утилитарностью поставленный на службу монополиям, держал в плену тысячи человеческих душ.

В путеводителях по Никко сказано, что в храме Тосёгу погребен дух Токугава.

Не верьте путеводителям! Дух Токугава и сегодня бродит по Японии, инспектируя многочисленные ряды своих наследников, тех, кто хочет восстановления атмосферы шовинизма и милитаризма, кому не дают спать идеи реваншизма, кому не стало уроком зловещее пламя атомной бомбы. И когда тысячи японцев демонстрируют свою решимость отстоять демократические нормы жизни, конституцию, запрещающую войну, право протестовать против превращения страны в атомный полигон, вы думаете, они говорят «нет!» только звездно-полосатому флагу? Не только. Это «нет!» и тени средневекового сёгуна, его последователям и наследникам в современной Японии.

Не верьте путеводителям по Никко!

Представительница богини Аматэрасу

День клонился к вечеру, но Никко еще не исчерпало своих сокровищ и все продолжало нас удивлять и одарять новыми и новыми встречами. Одна из них ждала нас в Футара-сан. Маленький синтоистский храм с зеленовато-голубыми черепичными крышами прислонился к стволам высоких криптомерий. У каменной ступени — табличка на невысокой подставке с надписью на английском и японском языках: «Феодальные танцы Ка-гура в исполнении девушек, посвятивших себя служению богам».

Наверно, это и было то необычное, чего мы все время подсознательно ждали — билет в машину времени, которая должна перенести нас в эпоху феодализма.

Монах вручил нам совсем обыкновенный, похожий на белую контрамарку листочек.

Бом-м-м! Низкий звук огромного, в рост человека барабана заметался, натыкаясь на стены храма, и затем, вырвавшись на простор внутреннего дворика, величественно поплыл над галереями, удаляясь и затихая. Он прозвучал как волнующее обещание прекрасного, как преддверие великого таинства. (А в действительности — это был просто сигнал танцорам, чтобы они приготовились к выступлению). Мы прошли по длинной галерее и спустились по ступенькам на маленькую, огороженную красными перилами площадку. Здесь была импровизированная сцена, для которой использовался крытый переход через внутренний дворик. Сиденьями для зрителей служили холодящие, крытые лаком ступеньки лестницы. Внизу, как в амфитеатре, должно было развертываться действие.

Пока шли приготовления, я усердно пыталась вспомнить все, что знала о танцах Кагура. Из общей массы разрозненных фактов выплыло представление о Кагура как о религиозных синтоистских танцах, возникших в далекой древности, чтобы оградить идущих на битву самураев от злых духов.

Появление самурайства, оформление его как класса — процесс весьма длительный, охватывающий промежуток между VII и XII веками. Новый класс феодалов пробивался, как молодой росток, сквозь устаревшие общественные отношения, зеленой порослью поднимался над развалинами родовой эпохи. Появление первых островков феодально-вотчинного хозяйства, стремительное развитие княжеств с городами — центрами торговли и ремесла, кровопролитная борьба крупных феодальных домов за полноту политической власти в стране — дальнейшие этапы пути этого класса. Выход феодального дворянства на историческую арену, борьба за власть, его цели и задачи, облик молодого класса как нельзя лучше отражены в бусидо. Широко известный как кодекс самурайской доблести и чести, бусидо представляет собой по существу собрание норм повседневной жизни самурая. Бусидо фиксировал основу основ феодального мировоззрения — идею «верности», безоговорочной преданности вассала своему сюзерену, высшим проявлением которой считалась верность императору, верность всего народа своему верховному правителю. Этот краеугольный камень феодальной идеологии дополнялся принципами «долга», «мужества», «справедливости», «скромности», «сыновней любви и почтительности» — словом, всеми теми выгодными господствующему классу моральными нормами, для которых использовались как конфуцианские догмы и буддийский фанатизм, так и каноны исконной религии японцев — синто. Постепенно вся эта строгая система окостеневала, теряла связь с живой практикой, обрастала известковой корой метафизической догматики, представляя все более благодатную почву для развития фанатизма. В жизнь самурая прочно вошла вера в демонов, злых духов, в существование магической силы. В условиях постоянной междоусобной борьбы, когда кровопролитные сражения были для самурая буднями, а завтрашний день нес или победу, почести, славу, или бесславную гибель, объяснение всего происходящего действиями богов, распоряжающихся человеческими судьбами, было на редкость удачным изобретением. Готовясь к битве, собираясь начать какое-нибудь важное дело, самурай прежде всего обращался к удзи-гами — родовому божеству, которое непременно должно было помочь своему родичу. Этим-то просьбам к богам и были посвящены танцы Кагура, исполнявшиеся особыми жрицами мико.

Танцы Кагура — почти такое же древнее явление, как сама религия синто. Во всяком случае в III–IV веках нашей эры уже существовали эти религиозные представления. Впоследствии из Кагура выросли Саругаку. Сначала это были просто вводные акты к Кагура, а с течением времени они вылились в особые представления, совмещающие танец и декламацию. Они, эти музыкально-танцевальные сцены, куда было введено слово и декорация, стали непосредственными предшественниками театра Но.

Пока я наспех передавала спутникам эти свои познания, на красном помосте над белыми каменными газонами внутреннего дворика появились танцовщицы. Они плыли пылающими красно-белыми факелами, то сливаясь шуршащей одеждой с красками деревянных половиц, то отделяясь от них, двигались медленно и удивительно слаженно.

Плавность их движений не была похожа на величавое, спокойное движение хоровода в нашей «Березке», скорее это была пластичность внезапно оживших статуй, сохранивших, однако, ту застывшую выразительность, что была придана им вдохновенной рукой ваятеля. Скупость и лаконичность жестов лишь подчеркивали эту выразительность — едва танцовщицы появились на дальнем конце помоста, когда еще не было видно их окаменевших лиц, мгновенно стало ясно, что это движется, задыхаясь от внутренней боли, сама скорбь.

Зарокотали глухой утробной скороговоркой два барабана — дайбёси. Негромко, вполголоса попробовала первую ноту флейты, и вдруг заголосила жалобно и истерично. Отчаянно громко, раскатисто закатился большой барабан — тайко. Фигуры танцовщиц вздрогнули и застыли, правая рука медленно поднялась вверх и, как широкий плавный вздох, поплыла по воздуху.

Рассказ начался…

Далеко-далеко над равнинами Этиго занимался рассвет. Первые лучи поднявшегося из океана вечного светила осторожно коснулись горных вершин, окрасив белые пики. Птицы запели свою первую песню. Цветы сакуры раскрыли розовую пену лепестков. Но нет спокойствия и мира на прекрасной земле Ямато. Едва поднимется в небо солнце, у подножия гор, топча рисовые ноля и молодую поросль пшеницы, сойдутся в смертельной битве войска. Два феодала затеяли междоусобицу, зеленые поля и бамбуковые рощи стали предметом спора, и тщеславные планы сюзеренов должны быть оплачены кровью молодых вассалов. «Верность своему господину — первый и основной долг самурая», — так говорит бусидо. Вассал должен считать великой честью умереть за господина. «Жизнь — к наконечнику стрелы!» — вот девиз самурая. И сейчас в окутанной туманом долине тысячи воинов готовятся К схватке.