Чтение онлайн

Денис Васильевич Давыдов Джордж Доу. «Денис Давыдов»

Уже позднее, после того как Наполеон подпишет окончательное отречение от престола, граф Александр Николаевич Самойлов, генерал-прокурор в отставке, напишет из Петербурга в Париж своему племяннику, прославленному герою войн против Наполеона, Николаю Николаевичу Раевскому (имя этого человека, полагаю, известно всякому, но, возможно, не все знают, что он отказался от графского титула, пожалованного Александром после сражения под Салтановкой; полагаю, над этим стоит задуматься, составляя собственное мнение о личности императора): «…Прежде езжали в Париж для того, чтобы повеселиться, а ныне пришли вы туда как победители и в то же время как благодетели ветреного французского народа. Куда девалось геройство. Возвышенность духа и великий характер, который присваивал человеку, от коего вся Европа трепетала? Выходит, что Наполеон не иное что был как отважный и счастливый разбойник. Ежели судить о нём и в то же время о Пугачёве, то, право, сей последний в равном с Наполеоном положении оказал больше его твёрдости…» Суждение, прямо скажем, неоднозначное. Что же, Наполеону не следовало отрекаться, следовало продолжать борьбу? Может быть, и так…

Но эта мысль возникнет позднее, а в первые дни после победы союзников толпы недавних обожателей Наполеона «волновались и кружились, давили друг друга, бросались под ноги лошадей государей, останавливали, осыпали поцелуями конскую сбрую, ноги обоих монархов и почти на плечах несли их до площади Людовика XV, где они остановились на углу бульвара… Площадь захлынула народом, едва оставались для прохода взводов места, охраняемые казаками. Цвет парижского общества, тысячи дам окружали и теснили со всех сторон государей, – писал Константин Николаевич Батюшков. – Войска проходили мимо с развёрнутыми знамёнами, с военною музыкою, с громом барабанов, в строгом порядке, посреди непрерывных и оглушающих криков народа. Русские более всех внушали энтузиазма: наружность всегда говорит в свою пользу, а рослые гренадеры, красивые мундиры, чистота, необыкновенная точность и правильность их движений, а более всего противоположность народной физиономии с фигурами австрийцев и пруссаков, обременённых походной амунициею, изумляла французов. Они не верили, чтоб северные варвары и людоеды были так красивы; они были вне себя от восхищения, когда почти каждый офицер русской гвардии удовлетворял их любопытству, мог с ними говорить; тогда как угрюмые немцы, ожесточённые противу французов, сердито отвечали на все вопросы: “Их канн нихт верстеен”».

Да, русские были на удивление красивы и доброжелательны. Но самый бурный восторг вызывал император Александр. Его сразу, не сговариваясь, стали называть Избавителем и Освободителем. Русский царь стал любимцем Парижа, тем более после одного своего неожиданного поступка.

А было вот что: в тот день, когда в столицу вошли союзные войска, французский сенат вынес постановление, которым лишил Наполеона престола. Александр был удовлетворён: «Человек, называвшийся моим союзником, напал на моё государство несправедливым образом, а посему я веду войну с ним, а не с Францией. Я друг французов. Настоящий ваш поступок, коим вы лишили престола Наполеона и его семейство, ещё более связует меня с вами… В доказательство прочной связи, которую я намерен заключить с вами, возвращаю всех французских пленных, находящихся в России». Эти слова российского государя были напечатаны в нескольких тысячах экземпляров и расклеены на стенах домов и на заборах, к ним от имени сената было добавлено: «Воздадим вечную благодарность за великодушнейший поступок, о котором летописи мира когда-либо упоминали. Император Всероссийский утешает двести тысяч семейств, даруя свободу несчастным французам, коих жребий войны предоставил во власть Его, и Его Величество ускоряет ту счастливую минуту, в которую мы увидим братьев, друзей и сыновей наших».

Поступок Александра и правда великодушен. Одно удивительно: неужели члены сената забыли, что именно так первым (!) поступил Наполеон, вернув Павлу Петровичу русских пленных? Александр, полагаю, помнил. Ему очень важно было если не превзойти своего врага, то хотя бы сравняться с ним…

Когда он хотел понравиться, ему это удавалось блистательно. Так и в Париже. Чем дальше, тем больше завоёвывал он симпатии парижан. Каждое его слово, каждый поступок, буквально каждое движение немедленно становились известны всему городу.

Казаки, ставшие биваком на Елисейских полях, улеглись на землю и начали рубить деревья, чтобы развести костёр. Парижане были в отчаянии: уничтожали их любимый проспект! Срочно доложили государю. Он тут же навёл порядок, да ещё извинился за невоспитанность своих казаков. А когда те начали рубить персиковые деревья в знаменитом фруктовом саду в Монтрё-су-Буа, крестьяне тоже бросились к императору. Он не только прекратил безобразие, но и подарил жалобщикам по кольцу с бриллиантом.

Особенный восторг вызвал случай, произошедший во время посещения Лувра. Александр увидел в галереях музея пустые пьедесталы, понял, что самые ценные скульптуры спрятаны: французы явно боялись, что победители их конфискуют (Наполеон так поступал в завоёванных странах довольно часто). Государь не скрыл огорчения: «Разве я не дал ещё в Бонди [31] обещания, что все памятники будут в сохранности? Не думаете же вы, что я могу нарушить своё слово?»

Всё это побуждало парижан (в особенности парижанок) повторять: «Отчего бы вам не остаться у нас императором, Ваше Величество? Вы слишком хороши для России!»

Бивак казаков на Елисейских полях Эстамп неизвестного французского художника. «Бивуак русских войск на Елисейских полях в Париже 31 марта 1814 г.»

Что же касается неспособности русского императора нарушить слово, то хорошо известно: слово, данное своим подданным, он нарушал неоднократно, причём с завидной лёгкостью. Но это касалось дел внутренних, российских. А вот словам, данным французам, был, действительно, верен, более того, много способствовал смягчению послевоенной участи Франции, которую Австрия и Пруссия собирались наказать куда более жестоко, чем это позволил им «царь царей».

Пройдёт сто лет, и маршал Франции Фердинанд Фош скажет: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим мы прежде всего обязаны России».

Правда, прежде чем принять любое серьёзное решение, он внимательно выслушивал мнения приближённых. Так, получив отречение Наполеона, он готов был согласиться возвести на трон Наполеона II при регентстве его матери Марии Луизы. Слово согласия было уже готово сорваться с царственных уст… Но не зря Талейрана называли хитрым лисом: он не мог допустить такого решения и, хорошо зная Александра, понимал, как следует переубеждать русского царя. Он использовал всё: и ложь, будто народ жаждет возвращения Бурбонов, и предательство маршала Мармона, перешедшего со своим корпусом в двенадцать тысяч человек на сторону австрийцев (какое неоспоримое доказательство, что армия не едина в своей преданности Бонапарту!).

«Чего же хочет Франция?» – спрашивает царь своего давнего тайного агента. И слышит ответ, который не так-то просто пережить человеку, называемому льстецами великим воином и уже начинающему в это верить: «Франция больше не хочет солдата. А если бы хотела, то мы сохранили бы того, кого имеем, он как-никак лучший в мире. После него за другим солдатом не пошло бы и сотни».

Талейран уверял, что лучшим для страны станет возвращение Бурбонов. Александр возражал: пройдя через половину Франции, он не встречал ничего, кроме ужаса перед Бурбонами. Напротив, преданность Наполеону потрясала: в сражении при Фер-Шампенуазе царь видел своими глазами, как триста национальных гвардейцев шли в бой со словами: «Да здравствует император!» и погибли все до единого. Александр не мог этого забыть, не мог усомниться в искренности чувств лучших воинов Франции. Кроме того, он и сам был о Бурбонах невысокого мнения: общался с ними, когда они жили в России как эмигранты. Впрочем, Талейран на их счёт тоже не обольщался. Они оба, не сговариваясь, оценили Бурбонов почти одинаково и абсолютно справедливо: «ничего не забыли и ничему не научились» – Талейран, «не исправились и неисправимы» – Александр.

Тем не менее Александр сдался… Вопрос о регентстве был снят. Хотя на самом деле ему очень хотелось проявить невиданное великодушие к побеждённому. Доказать, что одержал не только военную победу над полководцем, которого считали непобедимым, но и победу нравственную: он ведь знал, что Наполеон относился к нему с этаким снисходительным презрением. Знал и страдал от этого (втайне). Скорее всего, потому, что Наполеон был, наверное, единственным человеком, чьё мнение Александру Павловичу было важно.

Так вот, накануне своего триумфа он, не сумев скрыть оскорблённого самолюбия и наполняющего душу тщеславия, сказал Алексею Петровичу Ермолову: «Вот уже двенадцать лет, как почитают меня в Европе за посредственность. Посмотрим, что они теперь обо мне скажут».

Сказали много слов самых лестных. А у кого не закружится голова от славословий… Многие, да почти все, от его современников, до сегодняшних историков, задаются вопросом, как случилось, что мировоззрение российского монарха вдруг радикально изменилось? Как из поборника свободы он превратился в сурового, даже жестокого ревнителя старых порядков? Ответ пытаются найти в сфере мистической. Мне же кажется, что причины этой перемены ничуть не таинственные, они вполне земные. Если даже Наполеона, человека бесспорно гениального, постоянные восторги окружающих, именующих его великим и непобедимым, привели к некоторой неадекватности самооценки, к уверенности в собственном всемогуществе и в итоге к попытке добиться мирового господства, то что говорить об Александре…

Мне кажется, он просто не выдержал груза славы, да к тому же – не вполне заслуженной (Пушкин сказал, как всегда, абсолютно точно, хотя и невыносимо обидно: «нечаянно пригретый славой»). Если в России знали имена великих полководцев, героев, действительно решивших исход войны, в Европе он один был воплощением победы. Полагаю, не только страстные внушения экзальтированной баронессы Юлии Крюденер (уверявшей его, что он «белый ангел», на которого Господь возложил великую миссию покончить с «чёрным ангелом» – Наполеоном) заставили его добиться заключения Священного Союза, который принесёт мир народам, и увериться в собственном величии. Да, он подпал под влияние женщины, которую не без иронии называли новой Магдалиной (её прошлое было далеко не безгрешно). Любопытное свидетельство оставил об этом увлечении победителя Бонапарта граф Меттерних: «В то время царь Александр охвачен был мистицизмом. И поверите, когда он проводил вечера у мадам де Крюденер, то после того, как завершалась проповедь этой дамы, ставили четыре прибора – не только для царя, мадам де Крюденер и г. Бергасса [32] , но ещё и четвёртый – для Христа. Меня пригласили туда однажды на ужин, но я отказался, сказав, что я слишком глубоко верующий для того, чтобы верить, что я достоин занять за столом пятое место, рядом с нашим Господом».

Кстати, встречи с госпожой Крюденер происходили уже не в доме Талейрана, а в Елисейском дворце, где Александр скромно занял малые покои Наполеона на нижнем этаже с окнами в сад. Это переселение, которое царь никак не объяснил, было первой пощёчиной Талейрану. Тот ведь так гордился, что «царь царей» оказал ему честь – поселился в его дворце. Правда, многие были уверены, что это не выражение дружеской приязни русского императора, а результат интриги самого Талейрана. Дело в том, что Александру передали анонимное письмо, в котором утверждалось, что в Елисейском дворце, где он собирается поселиться, заложена бомба. Ничего не оставалось, как принять приглашение Талейрана.

Авторитет хозяина дворца вырос небывало: ещё бы – ему доверяет сам Освободитель! Кроме того, российский император всегда или почти всегда был на глазах у Талейрана. Так что понять, ради чего тот сделал всё, чтобы заманить к себе высокого гостя, нетрудно. Но зачем Александру понадобилось двенадцать дней жить во дворце Талейрана? Над этим ломает голову не одно поколение историков. Посмею предположить, что он это сделал специально для того, чтобы потом больнее оскорбить, без предупреждения покинув гостеприимный кров. Да, Александр пользовался услугами Талейрана, начиная с 1808 года. И информация, которую он получал, оказывалась временами крайне полезной. Возможно, он был за эту информацию благодарен. Но уважать платного агента, предателя интересов собственной страны?! Никогда!

Перед отъездом русского государя из Парижа министр иностранных дел (теперь уже в правительстве Бурбонов) князь Талейран всеми силами домогается прощальной аудиенции. Александр отказывает. Он не желает даже проститься со своим недавним любезным хозяином – ещё одна пощёчина. И она заметно подрывает положение Талейрана при новом королевском дворе. Но и этого Александру мало. Он с демонстративным радушием принимает у себя Коленкура, того самого Коленкура, что недавно так страстно выступал против отречения Наполеона, а потом делал всё, что мог, для воцарения его сына и регентства Марии Луизы! Более того, царь с восхищением говорит о верности Коленкура. И кому! Наполеону его, Александра, заклятому врагу! Ещё одна пощёчина!

Нет, недаром Талейран так ненавидел Александра. Было невыносимо обидно, что этот фальшивый, хитрый «византийский грек», такой неискренний, такой подозрительный (мнение Талейрана и не только), сумел разгадать и понять его, заслужившего «титул» мудрейшего отца лжи и патриарха предательства.

Но как бы ни была сильна ненависть одного и презрение другого, встречаться и вступать в дипломатические поединки им ещё придётся.

Один из многочисленных секретных агентов, шпионивших за русской делегацией на Венском конгрессе, докладывал своему шефу, президенту Венской полиции барону Гагеру: «Рассказывают, что после своего знаменитого разговора с Александром Талейран сказал, что раздражение императора заставило его думать, что он находится перед лицом второго Наполеона». Если бы Александр прочитал это донесение, оно бы ему, скорее всего, польстило…

А разговор был любопытный. Талейран всячески увещевал Александра отказаться от претензий на польскую корону и от передачи Саксонии во власть прусского короля. Ответ он получил, не дающий никаких оснований надеяться: «Я в Польше, – сказал Александр, – посмотрим, кто меня оттуда выгонит… Прусский король будет королём Пруссии и Саксонии, как я буду русским императором и королём польским».

Забавно, что Талейран, славившийся не только хитростью, страстью к интригам и продажностью, но и выдающейся проницательностью, явно недооценил русского монарха. А стоило бы прислушаться к предостережению Вильгельма фон Гумбольта, прусского уполномоченного на конгрессе: «Русский император фальшив и упрям, и, ведя с ним переговоры, никогда нельзя принять достаточно предосторожностей». И это слова представителя союзника, по существу – единственного союзника России.

Современники, общавшиеся с Александром Павловичем, утверждали, что он никогда ничего не забывал. Ничего не забыл он и Талейрану. Уезжая в Петербург уже после второй реставрации Бурбонов, уговорил, точнее – заставил Людовика XVIII отставить Талейрана с поста министра иностранных дел и заменить его своим человеком, герцогом Арманом де Ришелье, правнуком знаменитого кардинала, оставившим заметный след в судьбе русского Причерноморья. Тот знаменитый бронзовый Дюк, что возвышается на вершине одесской лестницы, ведущей к морю, и есть памятник герцогу Арману де Ришелье, превратившему захолустную Одессу в прекрасный праздничный город. Об отношении одесситов к своему бывшему градоначальнику свидетельствует факт трогательный и имеющий мало аналогов в мировой истории: узнав о смерти герцога, жители Одессы собрали деньги (каждый дал, сколько мог, у государства не взяли ни копейки) и поставили памятник, который сразу стал символом Одессы. Так что, предложив любимца всей южной России на пост министра иностранных дел Франции, Александр оказал стране неоценимую услугу: главой французской дипломатии в кои-то веки стал человек не только умный, но глубоко порядочный, бескорыстный, способный твёрдо отстаивать интересы государства. В общем, если вспомнить ещё и конституцию, которую русский царь заставил французского короля даровать своему народу, Александр покидал побеждённую державу её благодетелем.

В это же время, кое-кто чуть раньше, другие чуть позднее, покидали Париж люди, которые пришли в столицу Франции под водительством своего государя, которые были ему преданы, которые искренне им восхищались: генерал-майоры Михаил Орлов и князь Сергей Волконский, прапорщик Матвей Муравьёв-Апостол, ещё шестеро Муравьёвых, их кузен Михаил Лунин, Иван Якушкин, князь Сергей Трубецкой, штабс-капитан Фёдор Глинка, кавалергардский поручик Павел Пестель, семёновский подпоручик князь Фёдор Шаховской – все они были в Париже в дни русского триумфа, который стал триумфом императора Александра. Все они им гордились. Но очень скоро… Тогда, в Париже, они ещё не знали, что останутся в истории под общим именем: декабристы.

Эжени Ортанс (именно так звучит по-французски привычное нам имя Гортензия) родилась в не слишком благополучной семье Александра и Розы Богарне, когда их первенцу Евгению было два года. При том что их мать была в молодости особой довольно легкомысленной, детей она нежно любила, и обстановка любви, нежности, доверия, в которой они росли, оказала, по-видимому, самое благотворное влияние на их характеры. Они на всю жизнь остались самыми близкими людьми. Евгений с детства называл сестру «кроткая упрямица» – характер у неё был твёрдый.

Гортензии было двенадцать лет, когда её отдали в пансион мадам Кампан, самый, пожалуй, престижный в Париже. Там одновременно с ней воспитывалась сестра Наполеона Каролина и сыгравшая некоторую роль в его жизни красавица Элеонора Денюэль де ля Плэнь. Надо сказать, что ни одна из девиц интереса у Гортензии не вызывала. Когда мать однажды привела в пансион человека, за которого собралась выйти замуж, Гортензия была оскорблена. Она считала, что память об отце, обезглавленном на площади Насьон за четыре дня до падения кровавого режима Робеспьера, должна быть священна, и не скрыла от Наполеона возмущения и неприязни. Но обаяние этого человека, когда он того хотел, было неотразимо. Он не просто усыновил детей Жозефины, он стал их настоящим отцом, заботливым и любящим. Они тоже полюбили его преданно и верно.

Гортензия была умна, блестяще образована, красива и щедро одарена талантами: положила на музыку многие стихи своих любимых поэтов и свои собственные, сочинила немало песен, которые были весьма популярны в XIX веке. Одна из них во времена, когда императором (Наполеоном III) стал её третий сын, Карл Людовик Наполеон, была французским национальным гимном.

К сожалению, при всех достоинствах личная жизнь её с самого начала складывалась неудачно. Она полюбила Жерара Дюрока, одного из самых близких к Наполеону людей. Готовилась к свадьбе. То, что Дюрок отправился с дипломатической миссией в Петербург, казалось, не представляло никакой угрозы её счастью. Но когда он вернулся, его будто подменили: в резкой, не терпящей возражений форме он отказался жениться. Более того, заявил, что не расположен играть роль Жоржа Дандена. Тем, кто забыл, чем знаменит этот мольеровский персонаж, напомню: это богатый мещанин, задумавший жениться на дочери аристократа и вынужденный терпеть презрительные поучения сановных родственников. Он стал синонимом попавшего по собственной вине впросак простака. А выражение «Vous Pavez voulu! Georges Dandin!» («Вы этого хотели, Жорж Данден!») стало крылатой фразой, означающей «сам виноват в своих бедах».

Может быть, Гортензия и не переживала бы оскорбительный разрыв с женихом так мучительно, если бы родители не задумали укрепить союз двух семейств, выдав её замуж за Людовика, младшего брата Наполеона. Это неожиданное на первый взгляд решение даёт основание призадуматься: уж не попросили ли верного Дюрока отказаться от невесты ради осуществления планов Жозефины и Наполеона? Его безграничная преданность вполне позволяет допустить, что не было просьбы Наполеона, в которой он мог бы отказать.

Свадьба состоялась 4 января 1801 года. Невесте было восемнадцать лет, жениху – двадцать три. Он был страстно влюблен в другую девушку, мечтал на ней жениться, но Наполеон решил иначе, а Людовик был слишком слабохарактерен, чтобы противиться воле брата.

Констан вспоминал, что «добрая Жозефина делала всё, что только от неё зависело, чтобы сблизить супругов, она сознавала, что это супружество было делом рук её, и ей хотелось соединить свой личный интерес или, по крайней мере, то, что она считала таковым, со счастьем своей дочери; но все её усилия и просьбы оставались бесплодными».

«Ей хотелось соединить свой личный интерес или, по крайней мере, то, что она считала таковым, со счастьем своей дочери…» Что значит эта фраза верного камердинера, знавшего о жизни своих хозяев едва ли не больше, чем они сами? Какими тайными мотивами руководствовалась Жозефина, устраивая этот заранее обречённый брак? Предположить, что счастье дочери её не интересовало, невозможно. Гортензию она любила. Очень любила. Что же это за личный интерес? Подозреваю (утверждать не смею), что дело было в том, что она убедилась окончательно: родить Наполеону наследника сама уже не сможет. Жить под постоянной угрозой, что он её бросит, не было сил. Вот она и решила: Гортензия родит сына, в котором сольётся кровь Богарне и Бонапартов. Это будет как бы их общий ребёнок. Почему бы ему не стать законным наследником?

Но когда Гортензия родила первого сына, Наполеона Людовика Карла (это случилось в 1802 году), поползли слухи о том, что она была любовницей отчима и её первенец – сын Наполеона. Уже двести лет прошло, а слухи всё не утихают. Историки ожесточённо спорят, была ли падчерица любовницей Бонапарта.

Судя по всему, это совершеннейший вымысел, скорее всего, рождённый в недрах семейства Буонапарте, люто ненавидевшего Жозефину и готового на всё, чтобы развести её с мужем, а уж если не получится, хотя бы отравить ей жизнь. Но грязный слух отравил существование вовсе не Жозефины (она хорошо знала свою дочь), а несчастного Луи. Подозрительный, неуверенный в себе, он мучил жену безобразными сценами ревности, а желание Наполеона усыновить племянника лишь усугубило его подозрения. Он категорически отказался дать разрешение на это усыновление. Наполеон переубедить брата не сумел. Или не успел. Мальчик прожил всего пять лет.

Других сыновей Людовика Наполеон усыновить и сделать своими наследниками не пытался. Сторонники версии, будто отцом первого сына Гортензии был сам Наполеон, видят в этом факте подтверждение своего мнения. На мой взгляд, абсолютно безосновательно. Думаю, это свидетельствует, во-первых, о том, что Наполеон нежно любил именно Наполеона Людовика Карла, а не просто сына Гортензии и Луи; во-вторых, не получив согласия брата на усыновление, наблюдая дикие скандалы, которые тот устраивал Гортензии, Наполеон просто не хотел давать лишний повод для семейных ссор. Гортензия родила в браке ещё двух сыновей. Первый из них, вернее – второй после умершего первенца, Наполеон Луи, был юношей вполне достойным, охотно и много учился, серьёзно занимался наукой, особенно увлекала его механика. Изучал прошлое семьи Буонапарте, перевел и опубликовал «Историю падения Рима», написанную одним из своих предков, Якопо Буонапарте, сам написал «Историю Флоренции». Не был он, как и большинство членов этой семьи, равнодушен и к политике. Вместе с младшим братом Шарлем Луи Наполеоном (будущим Наполеоном III) примкнул к отряду итальянских инсургентов, восставших против власти римского папы. Женился он по любви на своей двоюродной сестре Шарлотте, дочери дядюшки Жозефа Бонапарта. Она вполне разделяла свободолюбивые устремления мужа. Скончался неожиданно, от детской болезни – кори. Гортензия была безутешна.