Чтение онлайн

Отношения между ними складывались крайне сложно. Говорили, Моро осуждает Бонапарта за чрезмерное властолюбие, за монархические замашки; говорили, Бонапарт завидует славе Моро. Кончилось это скверно: Жана Виктора Моро, заподозренного в заговоре, целью которого было убийство Наполеона, выслали в Соединённые Штаты, где он прожил девять лет.

Узнав о событиях в России, Моро написал первому российскому посланнику в Соединённых Штатах Андрею Яковлевичу Дашкову: «Истинное несчастье для человечества, что низкий виновник бедствий армии однако же ускользнул от гибели. Он может сделать ещё очень много зла, ибо ужас имени его придаёт ему великое влияние на слабых и злополучных французов. Я уверен, что он бежал из России, опасаясь столько же дротика казаков, сколько раздражения войск своих. Пленные французы в России должны быть в отчаянии и дышать мщением. Если значительное число сих несчастных согласится под моим предводительством выйти на берега Франции, ручаюсь, что свергну Наполеона… Я готов идти во Францию с французскими войсками, но не скрою моего отвращения вступить в мое отечество с чужестранной армией».

Несмотря на отвращение, Моро принял приглашение Александра (сделанное, чтобы уязвить Наполеона) и, став генералом русской службы и советником союзного командования, вступил в ряды чужестранной армии, направлявшейся в Париж…

Вскоре после того, как унесли смертельно раненного Моро, Александру доложили, что потери союзных войск за два дня сражения достигли тридцати тысяч человек. Пришлось отступать. Французы продолжали теснить союзников с запада. Одновременно Наполеон начал операцию, очень похожую на ту, что задумал Кутузов, попытавшись запереть остатки Великой армии в России – не дать уйти за границу: он направил почти сорокатысячную колонну в тыл союзных войск, она должна была перерезать пути к отступлению. В случае успеха союзная армия имела все шансы быть разгромленной. Но… прав был Александр Павлович, сказавший ещё перед войной, что Наполеон при всей его гениальности не может находиться во всех местах одновременно…

Что же до его маршалов, то большинство из них непобедимыми не были. Это доказала встреча колонны у городка Кульм с девятнадцатитысячным русским отрядом генерала Остермана-Толстого. Не сказать хотя бы немного про Александра Ивановича Остермана-Толстого, в своё время одного из самых популярных русских военачальников, но, к стыду потомков, основательно забытого, было бы несправедливо. К началу Отечественной войны он пребывал в опале. Ничего постыдного в этом нет, чаша сия не миновала даже самого Суворова. Тем не менее, предчувствуя приближение войны, Толстой выехал к западной границе. В одном из первых боев с французами в рядах русских солдат появился генерал с орденом святого Георгия на шее. Весть об опальном генерале, который водит в атаку русских солдат, передавали из уст в уста. Недолюбливающему Александра Ивановича Александру Павловичу ничего не оставалось, как вернуть генерала в армию.

Толстой мучительно переживал отступление, связывал его с засильем иностранцев в руководстве армией. Его слова, сказанные одному из любимцев царя: «Для вас Россия – мундир, вы его наденете и снимете. А для меня она моя кожа», с болью, как свои, повторяли сотни русских офицеров. В Бородинском сражении он сам водил свой корпус в штыки. Его солдаты ни на шаг не сдвинулись с занятых позиций. В бою под Красным Остерман-Толстой был ранен, но поле боя не покинул. Под Бауценом он остановил отступающий гренадерский полк, повел его в контратаку и снова был тяжело ранен. И снова, не долечившись, вернулся в строй. В сражении под Кульмом, когда вёл своих солдат в контратаку, ему оторвало левую руку Но он в очередной раз доказал: его не зря называют неустрашимым, не зря говорят, что для него нет невыполнимых задач. Потому что задача, которая стояла перед ним и подоспевшим ему на помощь Ермоловым, объективно как раз и была невыполнимой. Задержав вдвое превосходящего противника, отразив бессчётное число атак корпуса прославленного генерала Вандама, дождавшись подхода главных сил под командованием Барклая-де-Толли, Остерман-Толстой и Ермолов предотвратили уже казавшийся неизбежным распад коалиции, сорвали план Наполеона – окружить союзную армию не удалось, она перешла в наступление.

Русские не просто выстояли, не просто победили, они взяли в плен генерала Доменика Жозефа Рене Вандама. Его пожелал допросить сам Александр I, он обвинил Вандама в грабежах и реквизициях, на что пленный генерал, с издёвкой глядя в глаза самодержцу, ответил: «По крайней мере меня не могут обвинить в убийстве своего отца».

Исход сражения при Кульме Михайловский-Данилевский описывал так: «Государь объезжал всё поле и оказывал раненым возможное пособие. Он благодарил полки за храбрость и приветствуем был громогласными восклицаниями. Радость изображалась на лице его, это было первое совершенное поражение врагов, при котором он лично присутствовал. Он до конца жизни своей говаривал о нём с особенным удовольствием… Кульмское сражение было для него всегда любимым предметом воспоминаний». Но это так, эмоции, а на деле поражение Вандама заставило Наполеона направиться в сторону Лейпцига, чтобы самому не быть окружённым.

Именно под Лейпцигом с 16 по 19 октября непримиримо сражались армии почти всех европейских государств, в общей сложности больше полумиллиона человек: сто восемьдесят пять тысяч французов против трёхсот тридцати трёх тысяч солдат коалиции. Пришло время побеждать числом, а не умением. Против такого превосходства даже гений Наполеона оказался бессилен… Это сражение вошло в историю как Битва народов.

В распоряжении союзников было четыре армии: Богемская – под командованием Шварценберга, Силезская – под командованием Блюхера, Северная – под началом бывшего наполеоновского маршала Бернадота и Польская, которой командовал генерал Беннигсен, к тому времени уже смещённый императором Александром с поста главнокомандующего русскими войсками.

К началу сражения армии Бернадота и Беннигсена ещё не успели подойти к Лейпцигу, Наполеон рассчитывал уничтожить их поодиночке, не дав соединиться с главными силами. Но его сведения о местоположении этих армий оказались неточными. Они успели подойти к Лейпцигу быстрее, чем он мог предполагать.

А российский император приехал на поле предстоящего боя ранним утром. Тогда-то он и узнал, что главнокомандующий союзными силами распорядился поставить русские полки в очень невыгодную позицию. Александр решительно заявил, что князь Шварценберг может ставить туда австрийцев, но ни одного русского там не будет. Прошло всего несколько часов, и стало ясно, что царь правильно оценил положение: австрийские части, стоявшие на предназначенной для русских позиции, были опрокинуты, а их командир, генерал Мерфельд, попал в плен.

Первую половину дня битва шла с переменным успехом. Атаки сменялись контратаками. Противники не уступали друг другу в мужестве и твёрдом желании победить любой ценой. К середине дня Наполеон подготовил плацдарм для решительного наступления. Преследуя бегущих, французы оказались в восьмистах шагах от ставки союзных государей. Успех ошеломляющий! И вот тут командование союзниками взял на себя Александр I. Он раньше других понял, что в битве наступил критический момент, и (сам, не советуясь с командующим армией!) приказал послать в бой артиллеристов Ивана Онуфриевича Сухозанета, дивизию Николая Николаевича Раевского, входившую в состав армии Шварценберга, и прусскую бригаду фельдмаршала Фридриха Клейста. Александр приказал бросить в бой даже свой казачий лейб-конвой, который во главе с героем Тарутинского сражения графом Василием Васильевичем Орловым-Денисовым отчаянно кинулся на французских кирасир и повернул их вспять.

Этот приказ Александра Павловича доказал, что широко распространённое мнение, будто русский император вовсе не разбирается в военном деле, не вполне справедливо. Похоже, уроки Наполеона не пропали даром. Именно вовремя полученный приказ государя позволил Сухозанету развернуть орудия, огонь которых успешно отражал атаки французской конницы до подхода подкреплений.

Василий Васильевич Орлов-Денисов

Французам пришлось прекратить атаки. Но победителя первый день сражения так и не выявил. На поле боя осталось около семидесяти тысяч человек…

Ночью к Лейпцигу подошли войска Бернадота и Беннигсена. Наполеон понял: такой могучей силе он противостоять не сможет. И он отпускает пленного генерала Мерфельда с просьбой передать противникам предложение перемирия на тех же условиях, что три месяца назад. На этот раз союзники не удостоили императора ответом. Возможно, предложение перемирия было серьёзным психологическим просчётом Наполеона: противники решили, что раз уж император первым предлагает мир, значит, он не верит в свою победу, значит, французы слабы.

Следующим утром обе стороны убирали раненых и хоронили убитых (войны ещё не стали так бесчеловечны, как это будет в XX веке).

На другой день русские дрались отчаянно. Не уступали им и французы. Деревни переходили из рук в руки по нескольку раз, одни штурмовали, другие защищали каждый дом, каждую улицу. Наполеон бросил в бой Старую гвардию, которую берёг даже в битве за Москву. Он сам повел гвардейцев в атаку. Казалось, победа близка, казалось, неприятельские линии готовы рассыпаться, как вдруг, в самый разгар битвы, саксонцы, сражавшиеся в рядах наполеоновских войск, повернули оружие против французов. Вслед за саксонцами Наполеону изменили вюртембергские и баденские полки. Удар был неожиданный, предательский. «Страшная пустота зазияла в центре французской армии, точно вырвали из неё сердце», – писал о последствиях этой измены Дмитрий Сергеевич Мережковский.

И всё-таки французы продолжали сражаться. К концу дня они не уступили ни одной позиции. Но Наполеон понимал: ещё один день его солдатам не выстоять. И приказал отступать. Утром союзники, чья победа была непоправимо запятнана изменой, двинулись на Лейпциг. Потом был приступ, жестокий и беспощадный, потом отступление французов через реку Эльстер, взрыв единственного моста, гибель тринадцати тысяч не успевших переправиться на другой берег. В числе погибших был и маршал Понятовский.

В Битве народов французы потеряли убитыми, ранеными и пленными почти шестьдесят тысяч человек, союзники – пятьдесят тысяч, из них двадцать три тысячи русских. Тот, для кого эта цифра – не просто статистика, сам решит для себя, кто, Кутузов или Александр, был прав в споре, прекращать войну, изгнав Наполеона за пределы России, или идти освобождать Европу…

Тем не менее победа союзников была полной. Вся Германия, столько лет покорная завоевателям, восстала. Европа, которую Наполеон огнём и мечом собрал под своей властью, снова распалась. Ему так и не удалось сделать её единой…

Князь Шварценберг, узнав об отступлении Наполеона за Рейн, составил маршрут движения союзных войск так, чтобы его патрон, император Франц, первым въехал в древний Франкфурт. Поведение, вполне для союзников типичное. Однако австрийский фельдмаршал недооценил русских. Они узнали о его затее, и она им очень не понравилась. Чтобы поставить на место австрийцев, всё больше претендовавших на главную роль в коалиции, пришлось поторопиться. И Александр за сутки до намеченного триумфального въезда во Франкфурт императора Франца сам въехал в город с семью с половиной тысячами кавалеристов. На следующий день он как гостеприимный хозяин встречал обескураженного Франца в имперском Франкфурте.

Несмотря на отчаянное сопротивление французов, союзники хоть и медленно, но приближались к границам Франции.

Через пять дней после поражения под Лейпцигом Наполеон принял маршала Иоахима Мюрата. Напомню, тот был не только любимцем, которого император одарил сверх всякой меры, сделал Неаполитанским королём, Мюрат был ещё и родственником, мужем сестры Наполеона Каролины. Казалось, уж если с кем и можно быть откровенным, так это с ним. И император, ничего не скрывая, рассказал любимому зятю о ситуации, в которой очутился. Мюрату показалось, что император пал духом. Впервые за долгие годы их знакомства. Неаполитанский король посочувствовал, заверил в своей неизменной преданности и откланялся. Но, как известно, крысы первыми бегут с тонущего корабля.

Не прошло и трёх месяцев, как Мюрат подписал тайный договор о присоединении к Австрии: обязывался всеми силами содействовать борьбе против Наполеона и «поставить союзной армии корпус из тридцати тысяч человек»… В качестве тридцати сребреников за предательство ему гарантировали «безраздельное владение землями, принадлежавшими ему в Италии». Чем это закончилось, я уже рассказывала в главе «Наполеон. Клан Бонапартов. Братья и сёстры».

О предательстве Мюрата Наполеон узнает только 20 февраля, сразу после своей победы в сражении при Монтеро…

А пока, весь ноябрь и декабрь 1813 года, большая часть союзных войск стояла на границах Франции по Рейну. По словам очевидца, Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, на свидетельства которого я уже не раз ссылалась, Александр I настаивал на немедленном вторжении во Францию: «Он не хотел даже долго останавливаться на Рейне, а идти прямо в Париж зимою, но союзники наши как будто оробели при виде границ Франции, вероятно, от неудачных покушений их в прежние войны». Им, действительно, было что вспомнить.

Но Александр жаждал мести. Его энергия и настойчивость взяли верх. 12 января 1814 года русская гвардия во главе с царём вошла во Францию, а уже 26 января все союзные корпуса собрались примерно в двухстах километрах к востоку от Парижа.

Такое стремительное вторжение стало для Наполеона неожиданностью, причём крайне неприятной: спешно призванные новобранцы ещё только обучались, да и не были толком вооружены. Но и в этих обстоятельствах Наполеону удавалось своими небольшими силами успешно расправляться с отдельными частями союзных армий. За два зимних месяца 1814 года он выиграл двенадцать сражений и два свел вничью. Союзники предложили Наполеону мир на условиях возвращения Франции к границам 1792 года. Ответом был решительный отказ. На продолжении войны настаивал только Александр I. Он не мог смириться с тем, что величие Наполеона начинает возрождаться.

Узнав, что австрийцы и русские приближаются к Сен-Дизье [27] , император перед отъездом из Фонтенбло предусмотрительно сжёг самые важные секретные бумаги. Как много потеряли историки…

Перед отъездом он пригласил к себе Жозефа, недавно изгнанного из Испании, и совершил ещё одну непоправимую ошибку: назначил брата генерал-лейтенантом Империи, ответственным за судьбу столицы. О том, как повёл себя в этой роли Жозеф, я писала в главе «Наполеон. Клан Бонапартов. Братья и сёстры». Прощаясь и отправляя в камин очередную стопку бумаг, Наполеон сказал: «Если я не вернусь из этого похода, позаботься об императрице и моем сыне. Если на этот раз я одержу победу, то больше никогда не буду воевать. Война внушает мне отвращение… Все мои помыслы и дела будут направлены на благо моего народа…»

Простившись с женой и трёхлетним сыном, император выехал к войскам. Мог ли он думать, что уже никогда не увидит свою семью…

Через двое суток он выбил противника из Сен-Дизье, через четверо суток защищал Бриенн, тот самый городок, где когда-то мальчишкой тосковал о Корсике. Потом были ещё сражения и ещё победы, притом что иногда приходилось сражаться с силами противника, которые в десять (!) раз превосходили остатки его армии. Среди этих побед была и битва при Монтеро, сорвавшая первую попытку союзников взять Париж. Потом было поражение при Ла-Ротьере. Потом удалось уничтожить треть армии Блюхера.

Не стану утомлять читателей не только подробным описанием, но даже перечнем мест военных столкновений, именами командиров корпусов, описанием сражений, жуткими цифрами потерь. Не стану говорить даже о том, что Наполеон снова и снова подтверждал свою гениальность – выигрывал сражения, которые, по всем законам как логики, так и военного искусства, выиграть было невозможно.

Но скоро ему стало ясно, что, продвигаясь на юг, он неизбежно попадёт в окружение и путь противникам на Париж будет открыт. И всё же общая обстановка к концу февраля 1814 года складывалась для Наполеона хоть и тяжело, но небезнадёжно. Он даже надеялся заключить мир на условиях сохранения границ Франции по Рейну и Альпам, то есть там, где они проходили в начале эпохи войн, называемых наполеоновскими.

Тут-то и произошло невероятное событие, скорее всего, решившее и участь императора, и судьбу его империи. В надежде отвести войско врага от столицы, он решил неожиданно и на первый взгляд совершенно немотивированно повернуть на север и увлечь за собой противника (урок Кутузова явно пошёл впрок). Затея замечательная. Он и сам был от неё в восторге. И решил поделиться своим планом с женой: знал, как она за него тревожится.

Вот что он написал Марии Луизе: «Друг мой, все последние дни я провел в седле. 20-го мы взяли Арси-сюр-Об, а в шесть часов вечера противник атаковал нас. Но в тот же день я выиграл сражение, а противная сторона потеряла четыреста человек убитыми. Мы захватили два артиллерийских орудия и противник тоже – два. Итак, мы квиты. 21-го неприятельская армия перешла в наступление, чтобы обеспечить продвижение своих обозов по направлению к Бриенну и к Бар-сюр-Об. Я принял решение идти к Марне, напасть на их коммуникации и отбросить неприятеля подальше от Парижа и Сен-Дизье. Прощай, друг мой. Поцелуй сына».

И – такого с ним не случалось никогда – не зашифровав письмо, отправил его с нарочным.

«В тот день, – вспоминал Жюль Бертран, – Наполеон вёл себя как безумно влюблённый, которому необходимо посвятить обожаемую супругу в свои планы и тем самым как бы ощутить её близость. Этот миг слабости, скорее всего, и погубил его».

Курьера взяли в плен пруссаки. Все документы, что у него нашли, передали фельдмаршалу Блюхеру – план Наполеона перестал быть секретом. Но Наполеон об этом не знал и продолжал действовать, как было задумано…

В результате в сражении при Фер-Шампенуазе французы были разбиты. И снова победителями стали не пруссаки, не австрийцы – русские. Положение французов было отчаянным, но от предложения сложить оружие они с презрением отказались. Тогда русская конная артиллерия начала их расстреливать. В упор. По сведениям французов, стреляло сорок восемь орудий, по нашим данным – четыре. Расхождение любопытное. Но дело, в конце концов, не в этом. В бреши, пробитые артиллерией в каре национальных гвардейцев, ворвалась русская конница и начала беспощадно рубить пехотинцев.

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, будущий декабрист, о котором Лев Николаевич Толстой сказал, что «он – один из лучших людей своего, да и всякого времени», вспоминал: «Вмиг колонна легла поражённою на дороге в том строе, как она двигалась: люди лежали грудами, по которым разъезжали наши всадники и топтали их».

Наполеон в это время был далеко, командовал другими своими частями, а вот Александр при сражении не только присутствовал, но даже лично руководил боем.

Видя беспощадность своих кавалеристов, он попытался прекратить кровопролитие, но в пылу боя его приказ не услышали. Тогда царь, подвергая себя смертельной опасности, сам въехал в погибающее французское каре. Только так ему удалось прекратить резню.

Между Парижем и союзными армиями не осталось силы, способной преградить путь к столице Франции. Вечером 17 марта Александр и его свита остановились на ночлег в замке Бонди, в семи верстах от Парижа. Сто тысяч союзных войск (из них шестьдесят три тысячи русских) встали у стен города.

Александр, которому крайне важно было выглядеть в глазах парижан, да и всей Европы не оккупантом, а благородным освободителем, повелел привести к себе пленного капитана Пейра. После долгой доверительной беседы (Пейр был очарован) российский император попросил капитана поехать в Париж и объявить, что он, Александр, предлагает сдать город и в этом случае гарантирует покой и безопасность всем его жителям: ведь он воюет не с Францией, а исключительно с Наполеоном.

Сопровождать Пейра государь поручил своему флигель-адъютанту полковнику Михаилу Фёдоровичу Орлову. На прощанье сказал: «Если мы можем приобресть этот мир не сражаясь, тем лучше, – если же нет, то уступим необходимости – станем сражаться, потому что волей или неволей, с бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна нынче же ночевать в Париже».

А в это время Наполеон мчался в Париж. О последних событиях он ничего не знал…

Александра отговаривали идти на штурм Парижа. Барклай-де-Толли предлагал сначала дать решающее сражение Бонапарту а уж потом… Император, как всегда, выслушал всех и, как почти всегда, – поступил по-своему. Войти в столицу Наполеона победителем! Это была самая заветная, самая сокровенная мечта! 30 марта 1814 года в маленькой харчевне на северной окраине Парижа, у деревни Ла Вилет, полковник Михаил Фёдорович Орлов, не просто участник, но герой Отечественной войны и заграничных походов (будущий декабрист), вместе со статс-секретарём графом Карлом Васильевичем Нессельроде (будущим канцлером Российской империи) подписал перемирие с защитниками Парижа, вернее, с теми, кто решил город не защищать.

Джордж Доу. «Портрет Александра I»

Поль Деларош. «Наполеон в Фонтенбло»

Это были люди, которым Наполеон доверял абсолютно: его старший брат Жозеф и доблестный маршал Мортье. Жозефу Наполеон кроме защиты Парижа поручил в случае угрозы сдачи столицы в обязательном порядке вывезти из города всех ответственных министров, чтобы союзникам не с кем было вести переговоры. Жозеф не выполнил и этого поручения брата: позволил остаться в Париже Талейрану, чьи интриги и привели в итоге к реставрации Бурбонов. В распоряжении Мортье и Жозефа Бонапарта было сорок тысяч солдат и национальных гвардейцев. Если бы их поддержали парижане, противникам не удалось бы войти в город. В этом были уверены те, кто уговаривал Марию Луизу выйти с сыном на руках на улицы, призвать горожан к сопротивлению. Может быть, это бы и удалось. Но она, как я уже писала, к народу не вышла. Наполеон об этом не знал, но верил: парижане поддержат защитников столицы. Он только что был свидетелем энтузиазма и отваги, с которыми на помощь его войскам бросались крестьяне. С вилами и косами они шли в бой рядом с солдатами. Это было очень похоже на недавнюю войну русских партизан против его армии…

Но парижане на такое способны не были. Они так привыкли к безмятежному существованию. Большинство жителей столицы не служило в армии [28] . Эти люди не желали подвергать свою жизнь опасности. Во имя чего? Отечество? Всего лишь отвлечённое понятие. Может быть, во имя сохранения власти Наполеона? Ну уж нет! Они от него устали. Верили, что победители – люди цивилизованные. Правда, всё ценное на всякий случай вывозили из города или закапывали в землю. А уж жители аристократического Сен-Жерменского предместья были готовы оказать любую поддержку союзникам, а вовсе не Наполеону. И это в благодарность за то, что он не только позволил им вернуться из изгнания, в котором они оказались в начале революции, но и вернул всю конфискованную якобинцами собственность. Потом он назовёт этот свой поступок самой большой глупостью, какую когда-нибудь совершал. Но (мне приходится повторять это снова и снова) будет уже поздно… Пройдёт чуть меньше года, и бывшие эмигранты почувствуют себя хозяевами положения. С нескрываемым презрением напишет о них (и не только о них) князь Сергей Григорьевич Волконский (герой войны 1812 года, будущий декабрист, генерал-майор, чей портрет был изъят из галереи героев Отечественной войны) своему другу Павлу Дмитриевичу Киселёву, флигель-адъютанту императора, участнику Отечественной войны, представившему Александру записку о постепенном освобождении крестьян [29] :

2 января 1815, Париж. «…Я тебе любезный друг, ничего не говорю про здешних гусей, а только скажу, что за старые, что за глупцы! Далеко до Соловья-разбойника и его хватов. С первой верной оказией напишу тебе всё обстоятельно… В этом городе находится много русских… Зачем такую дрянь из Питера выпускают, она нас будет здесь срамить» [30] . Если прочитать это письмо внимательно, станет очевидно: Волконский опасается, что письмо будет прочитано цензурой… Но до этого ещё почти год.

А 28 марта года 1814 император Наполеон находится в двухстах километрах от столицы – руководит разрушением линий коммуникаций противников. Если успеет, если Париж не будет сдан – он ещё сможет победить. И тут пришло зашифрованное донесение Лавалетта: «Для того чтобы не допустить сдачи столицы, необходимо присутствие императора. Нельзя терять ни минуты». И он (один!), загоняя лошадей, помчался в Париж. В шестнадцати километрах от Парижа, в городке Жювизи, он увидел героя Ульма, Аустерлица, Дрездена и Лейпцига генерала Огюстена Даниэля Бельяра, который вел кавалерию в направлении Фонтенбло. Это обеспокоило императора. Он остановил карету и окликнул Бельяра. Тот не стал скрывать убийственной правды: сорок тысяч французов насмерть стояли против ста тысяч союзников, бой шёл десять часов непрерывно, не хватало пушек и боеприпасов, но воинский дух гвардии был высок. Как всегда. И всё-таки 29-го маршал Мармон по приказу Жозефа начал с царём Александром переговоры о перемирии. Император (или уже просто гражданин Бонапарт?) был потрясён…

Только одно могло хоть как-то смягчить удар: страшную весть сообщил не один из предателей, а человек, который останется верен своему императору до конца. Впрочем, тогда Наполеон этого ещё не знал…

А в это время на холме Шомон (на севере Парижа)… О том, что там происходило, лучше расскажет очевидец, двадцатитрёхлетний лейтенант победоносной русской армии Николай Александрович Бестужев (будущий декабрист): «На обрывистой горе Шомон, занятой исключительно русскими, подле самого обрыва, обращённого к городу, стояли четыре человека. Один из четырёх был высокого роста, плечист и чрезвычайно строен, несмотря на небольшую сутуловатость, которую скорее можно было приписать привычке держать вперёд голову, нежели природному недостатку. Прекрасное белокурое лицо его было осенено шляпою с белым пером: на конногвардейском вицмундире была одна только звезда… это был душа союза и герой этого дня император Александр… он обратил довольственный взгляд на Париж, как на приобретённую награду, как на залог спокойствия народов. Малочисленные остатки французских войск поспешно отступали отовсюду… Париж стал мрачен, как осенняя туча, один только золотой купол Дома инвалидов горел на закате ярким лучом – и тот, потухая, утонул во мраке вечера, как звезда Наполеонова, померкшая над Парижем в кровавой заре этого незабвенного дня.

Взоры Александра упивались этим зрелищем, этим торжеством, столь справедливо им заслуженным, – и в это время от селения Ла-Вильет, где уполномоченные договаривались о сдаче Парижа, по долине показалось несколько верховых.

Флигель-адъютант доложил императору о том, что перемирие заключено и французские войска будут выведены из Парижа до девяти часов завтрашнего утра.

“Объявите моей гвардии, – сказал император, проходя мимо Барклая, – что завтра мы вступаем парадом в Париж. Не забудьте подтвердить войскам, что разница между нами и французами, входившими в Москву, та, что мы вносим мир, а не войну”».

Как раз в это время Наполеон отправляет в Париж Коленкура, чтобы выяснить достоверно и подробно, что происходит. Новости ужасные, но не неожиданные: капитуляция подписана, ключи от Парижа – у Александра. Наполеон в мрачном молчании отправляется в Фонтенбло. У него остаётся последняя надежда: победители, оккупировавшие его столицу, начнут переговоры. Естественно, с ним. Он ведь пока император. Но… надеялся он напрасно. Парижский префект полиции Этьен Паскье рассказывал, что 30-го вечером, принимая делегацию муниципалитета, которая явилась, чтобы сообщить о сдаче города, император Александр сказал: «Господа, передайте парижанам, что я не врагом вхожу в стены их города, а почитаю их только что за друзей: однако скажите им также, что один единственный есть у меня враг во Франции и с ним я не примирюсь».

Рано утром 31 марта русские и австрийцы стройными колоннами двинулись в Париж, по пути к ним присоединились пруссаки. Толпы парижан встречали победителей на всём пути от ворот Сен-Мартен до конца Елисейских полей. (Как непохоже на вступление французов в Москву!) Об этом триумфальном пути рассказывает множество мемуаристов. Дружно пишут о всеобщем ликовании. Но люди наблюдательные, не охваченные эйфорией, замечают и тревогу, и настороженность. С обеих сторон. Оно и понятно: французы боятся мести (понимают: заслужили), победители опасаются подвохов (кто же любит чужаков, захвативших твою страну).

Вот ещё одна цитата из сочинения Николая Бестужева «Русский в Париже в 1814 году»: «Одни готовились праздновать в Париже конец кампании и удовольствиями этой столицы заплатить за труды и лишения кровавой двухлетней войны; другие думали напротив, что это раннее торжество напрасно без уничтожения остальных способов Наполеона и что будущее грозит новыми опасностями».

Мнение этих последних было совершенно справедливо, если бы не одно, может быть, и незнакомое им качество Наполеона. Дело в том, что он всегда (когда считал нужным советоваться) уважал мнение своих маршалов. А они, в отличие от Старой гвардии, которая без колебаний поддержала его намерение идти на Париж и отбить его у пришельцев, слишком рано возомнивших себя победителями, были категорически против битвы за Париж (там были их роскошные особняки, там оставались их семьи). Он это прекрасно понимал. С Коленкуром, человеком вообще замечательным (ему доверял, его любил не только Наполеон, но и Александр) и оставшимся верным ему до конца, в ночь перед отречением император был полностью откровенен: «Бурбоны явятся, и Бог знает, что за ними последует… Бурбоны – это внешний мир, но внутренняя война. Посмотрите, что они через год сделают со страной!.. Впрочем, в данный момент нужен не я, нужно что-то другое. Моё имя, мой образ, моя шпага – всё это наводит страх. Нужно сдаваться. Я позову маршалов, и вы увидите их радость, когда я их выведу из затруднения и разрешу им поступать, как Мармон, не утрачивая при этом чести».

Маршалы и генералы, самые близкие ему люди, с которыми он много лет делил и славу, и страдания, явились в Фонтенбло и заявили, что не хотят, чтобы Париж повторил участь Москвы. Он спросил, чего они от него хотят. И они ответили: «Отрекитесь в пользу сына». Едва ли многие из них верили, что победители отдадут власть наследнику Наполеона. Большинство понимало: неизбежно возвращение Бурбонов. Никто из них этого не желал. Но… почти все надеялись, что будут прощены королём: они ведь нужны армии, а значит – Франции. Забегая вперёд, скажу: большинству, действительно, удастся неплохо устроиться и при новой (старой) власти. А тогда он ответил коротко и на удивление спокойно (чего ему стоило это спокойствие, знал только он сам): «Господа, успокойтесь! Ни вам, ни армии не придётся больше проливать кровь. Я согласен отречься. Я пытался принести счастье Франции, но не сумел. Я не хочу увеличивать ваши страдания».

Так что опасения тех русских офицеров, кто не верил, что Наполеон безропотно смирится с судьбой, оказались напрасны. Пока напрасны…

Не так уж радостна и безмятежна была и толпа, встречавшая победителей. Стояли в ней разные люди. Франсуа Рене Шатобриан потом напишет: «Татары вошли в Париж… Я видел, как они маршировали по бульварам. Потрясённый и помертвевший в душе, точно у меня вырвали моё французское имя, чтобы заменить его номером, под которым я буду отныне известен в рудниках Сибири…» И это тот самый Шатобриан, который совсем недавно приветствовал вторжение союзников во Францию, превозносил урождённых монархов и упрекал Наполеона, что тот «погубил наше будущее: приучил общество к безвольному подчинению, развратил нравственность»; который, сравнивая Наполеона с Джорджем Вашингтоном, утверждал, что Наполеона волнует только собственная слава, Вашингтона – свобода своего народа. Потому «республика Вашингтона живет, империя Наполеона рухнула. Вашингтон и Наполеон Бонапарт вышли из лона демократии: оба дети свободы, но первый остался ей верен, второй же её предал».

Во всех этих претензиях – немалая доля истины: Шатобриан был умным человеком. Но пройдёт время, и он вынужден будет написать о том, кого всю жизнь называл врагом: «Это Карл Великий и Александр Македонский, какими их изображали древние эпопеи. Этот фантастический герой и пребудет теперь, после смерти императора, единственно реальным…»

А пока – о торжественном входе союзников в Париж. Нет оснований не верить Этьену Паскье, который, в отличие от большинства мемуаристов, рассказывавших, какой бурей восторга встретили парижане появление победителей, писал: «Огромные толпы населения двинулись в то утро к тем пунктам, где должны были проходить иностранцы. Предместье Сен-Дени и бульвары кишели людьми: толпа эта была молчаливой, угрюмой и с беспокойством ожидала, как развернутся события… Благородный облик Александра, его приятные манеры и приветливость… произвели благоприятное впечатление: по мере того, как он продвигался по бульвару, в его честь раздалось несколько приветственных возгласов…»

Несколько? Но другие мемуаристы дружно пишут о всеобщем ликовании, о том, что приветствовал вчерашних неприятелей, неожиданно для них самих теперь называемых освободителями, весь Париж. Многих, в том числе и русских, переменчивость симпатий толпы, ещё недавно столь же восторженно приветствовавшей Наполеона, шокировала. Многие не скрывали презрения к легкомысленным французам.

Но переменчивость, способность сжигать то, чему поклонялись, и поклоняться тому, что сжигали, – свойство любой толпы, независимо от национальности, в том числе и русской (спасительно ли это свойство, постыдно ли – каждый решает для себя сам). К примеру, Гегель считал, что постыдно. Когда баварцы, казавшиеся самыми восторженными поклонниками Наполеона, переметнулись на сторону союзников, он написал: «В Нюрнберге простонародье приветствовало с диким ликованием вступление в город австрийцев… Более подлого умонастроения и поведения невозможно себе представить».

Среди русских, на которых переменчивость парижан произвела впечатление отталкивающее, был герой войны 1812 года Денис Васильевич Давыдов. Он воевал против Наполеона бесстрашно и самоотверженно, но отсутствием у жителей французской столицы чувства патриотизма и особенно их изменой Наполеону был искренне возмущён. У солдат Семёновского полка, несколько лет сражавшихся против Наполеона, казалось бы, не было причин его любить, но именно они не позволили роялистам 2 апреля разрушить Вандомскую колонну. Очень точно отношение этой части русских людей (на мой взгляд – лучшей) к тогдашним парижанам выразит позднее Михаил Юрьевич Лермонтов: «…в испуге не поняв позора своего, как женщина, ему вы изменили, и как рабы вы предали его…»

В это время вчерашний не только император, но и кумир французов (что далеко не всегда одно и то же) писал: «Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к установлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, заявляет о своей готовности отказаться от трона, покинуть Францию и даже отдать жизнь на благо страны, которое неотделимо от прав его сына, от прав императрицы-регентши и от поддержания законов империи».