Чтение онлайн

У Алексея Петровича Ермолова другие данные: «Кутузов… приказал… отовсюду свозить их [23] в Москву. Их было до двадцати шести тысяч человек. В последнюю ночь я послал к коменданту, чтобы он объявил раненым, что мы оставляем Москву и чтобы те, кто был в силах, удалились. Не на чем было вывезти их… и следствием неблагоразумного приказания Кутузова было то, что не менее десяти тысяч человек осталось в Москве».

А вот цифра из воспоминаний графа Ростопчина: две тысячи… Оно и понятно: он пытается оправдаться. Ведь в трагедии вина не только главнокомандующего, но и его, военного губернатора, тоже. Но пусть даже не двадцать, не десять, а «всего» две тысячи сгоревших по твоей вине… Как с этим жить?

А вина Ростопчина сомнений уже давно не вызывает. Хотя долгое время в поджогах пытались обвинять французов. Но есть документы, которые оспорить невозможно. 12 августа Ростопчин писал Багратиону (они были друзьями): «Я не могу себе представить, чтобы неприятель мог придти в Москву… народ здешний по верности к государю и любви к отечеству решительно умрёт у стен московских. А если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: не доставайся злодею, обратит город в пепел, и Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. О сём недурно и ему дать знать, чтобы он не считал на миллионы и магазейны хлеба, ибо он найдёт уголь и золу».

Добавлю к этому: перед смертью Багратион написал Ростопчину записку: «Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы».

Потомки будут долго и ожесточённо спорить, кто же решил сжечь Москву. Для современников это вопросом не было. «Ростопчин постоянно устраивает новые поджоги; остановится пожар на правой стороне – увидите его на левой в двадцати местах, – писал военный чиновник наполеоновской армии Анри Бейль. – Этот Ростопчин или негодяй, или Римлянин». Через годы, став уже одним из самых прославленных французских писателей, взявши псевдоним Стендаль, он напишет, что в России увидел «патриотизм и настоящее величие» и был поражен, что «деспотизм русского самодержавия совсем не принизил народ духовно».

А другой будущий знаменитый литератор, русский – Денис Давыдов – вспоминал: «Граф Ростопчин сказал: “Лишь только вы её (Москву) оставите, она, по моему распоряжению, запылает позади вас”».

Пожар Москвы А. Ф. Смирнов. «Пожар Москвы»

И запылала… Вместе с солдатами, ещё недавно пытавшимися её защищать. Потом подсчитают: в Москве из каменных девяти тысяч ста пятидесяти восьми домов уцелело две тысячи шестьсот двадцать шесть, из восьми тысяч пятисот двадцати магазинов – тысяча триста шестьдесят восемь, из двухсот девяноста храмов сгорело сто двадцать семь, остальные были разграблены и изуродованы. Только на улицах (кроме колодцев, погребов и ям) валялось одиннадцать тысяч девятьсот пятьдесят девять человеческих трупов и двенадцать тысяч пятьсот сорок шесть лошадиных.

Думаю, о человеке, который задумал и организовал пожар Москвы, нельзя не рассказать. Хотя бы вкратце. Потому что, не зная, кто такой Ростопчин и чем он занимался перед отступлением нашей армии из Москвы, трудно представить тогдашнюю жизнь города, именуемого сердцем России. Интересный был человек Фёдор Васильевич… Он будто притягивал роковые тайны российской истории. Так, знаменитую записку Алексея Орлова Екатерине о смерти Петра III обнаружил и вручил только что ставшему императором Павлу Петровичу именно граф Ростопчин. Ему же было адресовано письмо Павла, в котором тот утверждал, что Николай, Ольга и Анна – вовсе не его дети. Письмо Павел просил уничтожить. Фёдор Васильевич просьбу не выполнил. Именно благодаря его неумению (или нежеланию) хранить секреты они становились достоянием историков. Современники не слишком восторженно отзывались о графе Ростопчине, но мы-то можем быть ему только благодарны.

Будучи фаворитом Павла Петровича, Ростопчин много способствовал установлению связей между ним и Наполеоном. Потом отношение к Франции и Наполеону изменил на прямо противоположное и сделался идеологом антифранцузской партии в русском обществе.

Александр Павлович отцовского любимца терпеть не мог. И не без причины. До императора дошло, что в поражении русской армии при Аустерлице Ростопчин видит Божью кару за убийство отца. К тому же граф резко отзывался об окружении царя, считая придворных тайными якобинцами и выскочками, а Сперанского открыто обвинял в сотрудничестве с французским правительством.

Но чтобы управлять Москвой во время войны, нужен был человек неукротимой энергии и одновременно – фанатичный патриот. Значит, лучше Ростопчина не найти. 24 мая 1812 года государь назначает его губернатором, а ещё через пять дней – и главнокомандующим Москвы. Тут-то и началась беспримерная по масштабам патриотическая агитация.

В одной из своих знаменитых афиш, названной «Воззвания на Три Горы», губернатор призывал москвичей на защиту древней столицы и всей русской земли: «…Вооружитесь, кто чем может, и конные, и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите с крестом; возьмите хоругви из церквей и сим знамением собирайтесь тотчас на Трёх Горах; я буду с вами, и вместе истребим злодея».

Люди явились. Несколько десятков тысяч. С пиками, вилами, топорами. Кричали: «Да здравствует батюшка наш Александр!» Были готовы жизнь отдать за родной город. Ждали Ростопчина. Он не явился… Поступок, что и говорить, не самый благородный. Но именно он спас жизнь тысячам москвичей: начнись сражение, кто из них выдержал бы столкновение с опытными наполеоновскими солдатами? Так с Ростопчиным и его делами случалось не раз: с одной стороны – зло, с другой – благо.

К примеру, как можно расценивать такое вот письмо Ростопчина Александру: «Государь! Ваше доверие, занимаемое мною место и моя верность дают мне право говорить Вам правду, которая, может быть, и встречает препятствие, чтобы доходить до Вас. Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра… Москва желает, государь, чтобы командовал Кутузов и двинул Ваши войска… Барклай и Багратион могут ли проникнуть в его (Наполеона) намерения? Повелите мне сказать этим людям, чтобы они ехали к себе в деревни до нового приказа… Вы воспрепятствуете им работать на Вашу погибель». Что это? Подлый донос? Или боль за судьбу Отечества, заставившая забыть о личном (не будем забывать: Багратион – друг автора письма)?

О том, какую роль сыграло это послание, можно судить по письму императора к Екатерине Павловне: «Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но, когда Ростопчин… сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба не способны на это… мне оставалось только уступить единодушному желанию и я назначил Кутузова».

Потом между новым командующим и губернатором начались распри. Поначалу не самые существенные. Так, Ростопчина возмущает, что воины, которым надлежит защищать отечество от врагов, грабят своих земляков, а командование смотрит на это сквозь пальцы. Разве он не прав?

А потом случается то, чего Ростопчин Кутузову простить не сможет: его, губернатора обречённого города, не только не пригласили на совет в Филях, но и скрыли правду, обманули: уверяли, что будет последняя битва под стенами Москвы, а решили… Это заставило его написать императору: «Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! Поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей империи. Россия содрогнётся, узнав об отступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших предков. Я последую за армией. Я всё вывез. Мне остается плакать об участи моего отечества».

Что же до организации пожаров, то Ростопчин сначала грозил сжечь Москву, потом обвинял в поджогах французов, потом признавал свою вину лишь частично. Видимо, желая разделить участь погорельцев, стать между ними своим – равным, он сжёг любимую подмосковную усадьбу. Но Ростопчин не был бы собой, если бы сжёг Вороново тихо, без помпы. Он пригласил в усадьбу Роберта Томаса Вильсона, английского представителя при русском командовании. Ростопчину нужны были очевидцы-европейцы. Похоже, он понимал, какое впечатление его поступок произведет на уставшую от наполеоновского владычества Европу. Расчёт оправдался. Слова Вильсона: «Разрушение Воронова должно пребыть вечным памятником российского патриотизма» были передаваемы с восторгом из страны в страну. Благодаря этому через два года, когда отстранённый от должности граф уедет в Европу, его будут чествовать как героя, как победителя Наполеона. Даже в парижских театрах будут останавливать спектакли при появлении Ростопчина в своей ложе.

А вот москвичи быстро забудут патриотический подъем лета 1812 года. На смену восхищению решительным губернатором придёт скорбь об утраченном в огне пожаров. А виноватого даже и искать не нужно: Ростопчин.

Российский император в это время покорял сердца парижан. Но он услышал проклятья москвичей в адрес Ростопчина и уволил того от должности.

Но до этого ещё далеко. А пока Наполеон в Москве, и, что бы ни предполагали, о чём бы ни мечтали и политики, и военачальники, и рядовые обыватели, никто не знает достоверно, как он поступит. Карамзин предвидел: «Обязан будучи всеми успехами своими дерзостям, Наполеон от дерзости и погибнет!» Но многим, очень многим, в том числе и людям весьма достойным, Бонапарт внушал суеверный ужас. Герцог Арман Эммануэль (он же Эммануил Осипович) де Ришелье, состоявший в русской службе ещё со времен Екатерины Великой, а в 1812 году бывший одесским градоначальником, размышлял: «Человек ли Наполеон или он существо потустороннее? Если он человек, то войдет в Москву и там погибнет. Но что, если он не человек?..»

Он, конечно же, был человек. От других отличался одним: человек он был гениальный. И дерзость всегда была одной из черт его гениальности. Но в России он начал понемногу эту победительную дерзость (а значит, и гениальность?) терять. Всегда скорый на решения, теперь он никак не мог отдать приказ как можно скорее, не дожидаясь сильных морозов, уйти из Москвы (хотя понимал, что этого не избежать) и занять ту линию, на которой раньше хотел остановиться. Понимал, но всё откладывал и откладывал. Или вдруг предлагал идти на Петербург, что в это время года было совершенно невозможно. Это он тоже понимал…

К началу октября «он пребывал в состоянии гнетущего спокойствия измученного заботами человека, который не может представить себе, каким образом пойдут его дела» – вспоминал наблюдавший его каждый день Констан Вери. И добавлял: «Император постоянно держал на своём столе книгу Вольтера “История Карла XII”».

Что чувствовал он, когда читал безжалостные слова фернейского мудреца: «Его твёрдость, превратившаяся в упрямство, была причиною его несчастий в последние годы…его авторитет граничил с тиранией… Его высокие качества, из которых каждое в отдельности могло бы обессмертить любого государя, были причиной несчастия его государства. Его жизнь должна служить поучением государям, насколько мирное правление счастливее и превыше подобной славы»? И ещё: «он завоевывал царства, чтобы их раздавать», «страсть к славе, к войне и к мести врагам мешала ему быть хорошим политиком – качество, без которого не было ещё завоевателей»? Узнавал ли себя в самоуверенном и несчастном короле Карле? Конечно, Александр – не Пётр Великий. Но Россия-то осталась Россией…

Понимал ли Наполеон, что эта война, по существу никому не нужная, погубит его империю? Стоит проиграть, и восстанут порабощённые германские народы, и короли, которых он не только побеждал, но и унижал, постараются сбросить ненавистное ярмо. Да, да, ненавистное. Это он вынужден был признать: «Австрийцы и пруссаки – враги, находящиеся у нас в тылу».

Больше всего его беспокоил даже не противник, а моральное состояние собственной армии. Он не раз повторял: «Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает её.

Во главе её можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать; это армия нападения, а не защиты». Он был абсолютно прав. И, несмотря на это, остановил своё войско, измученное долгим, кровопролитным походом через всю Европу и половину европейской России, в огромном брошенном городе. Как тут солдатам, да и офицерам не поддаться искушению – удержаться от грабежей… Именно в этом полном соблазнов городе и проявились скрытые пороки Великой армии.

Разумеется, можно со слезой описать всё, что претерпели оставшиеся в городе москвичи, как жадны, да к тому же и жестоки были захватчики. Но мне кажется, куда убедительнее – процитировать «показания свидетелей», как русских, так и французов.

Коренной московский житель, коллежский асессор Андрей Афанасьевич Карфачевский, писал: «Во всё же сие время продолжался грабёж: французы входили в домы и производили большие неистовства, брали у хозяев не только деньги, золото и серебро, но даже сапоги, бельё и, смешнее всего, женские шубы и салопы, в коих стояли на часах и ездили верхом… Если же находили сопротивление, то с остервенением того били и часто до смерти, а особливо многие священники здешних церквей потерпели большие мучения, будучи ими пытаемы, куда их церковное сокровище скрыто…»

Другой москвич, переживший нашествие, писал о мародёрах: «Нельзя себе объяснить жадности этих негодяев иначе, как зная их собственное бедственное положение. Без панталон, без башмаков, в лохмотьях – вот каковы были солдаты непобедимой армии великого Наполеона».

В воспоминаниях графа Сегюра ситуация выглядит несколько иначе: «Всюду солдаты сидели на тюках различных товаров, среди груд сахара и кофе и самых изысканных вин и ликеров, которые они желали бы променять на кусок хлеба». В общем, армия ходила в шелках и парче, но с пустыми желудками.

«Армия страшно радовалась награбленным вещам, – свидетельствовал Эжен Лабом, – …лагерь совершенно не походил на армию, а скорее имел вид громадной ярмарки, где военные, преобразившись в купцов, продавали за бесценок драгоценные вещи».

Поразительно, но точно так же, почти дословно описывают свидетели поведение наших соотечественников в Тарутинском лагере. Читать об этом горько: русские солдаты были накормлены и одеты по погоде…

А французы начинали голодать. Огромные запасы продовольствия и фуража для лошадей сгорели во время пожара.

Может показаться удивительным, как Наполеон, такой опытный, такой успешный завоеватель, не озаботился надёжно обеспечить свою армию продовольствием. Неужели легкомысленно рассчитывал только на «подножный корм»? Оказывается, было продовольствие. И в количествах, более чем достаточных. Просто армия продвигалась в глубь России слишком быстро, обозы за ней не поспевали, да ещё русские дороги оказались много хуже европейских, это тоже замедляло движение. А потом возникло новое препятствие: часть продуктов, доставленных добравшимися до Смоленска обозами, закладывали на хранение – впрок, часть отправляли дальше, вслед за армией. Вот тут-то и начиналось непоправимое: на обозы нападали партизаны. Не следует путать их с грабителями и мародёрами (такие тоже были). Партизаны захватывали обозы для того, чтобы оставить захватчиков без пищи, заставить умирать с голоду. Это была одна из самых действенных форм партизанской, так называемой малой войны. Насколько она была эффективна, можно судить по цифрам: из ста тысяч солдат, которые выйдут с Наполеоном из Москвы, до Смоленска не дойдут сорок тысяч, причём только пятнадцать из них погибнут в боях. Остальные умрут от голода, замёрзнут, попадут в плен, большая часть – в плен к партизанам. Партизанские отряды и воинские части всё плотнее окружали Москву. Великая армия оказалась в ловушке. Император, который привёл её в эту жуткую, непостижимую Россию, перестал быть для своих солдат полубогом. Они осмеливались роптать. «Наполеон, всегда упрямый в затруднительных положениях, увлекающийся необыкновенными поступками, упорно сидел в Москве только потому, что грозили его оттуда выгнать. Он надеялся принудить врага подписать условия мира, прикрываясь желанием провести зиму в Москве… В своём безумном тщеславии он надеялся командовать временами года так же, как он командовал людьми, и, веря в свою счастливую звезду, воображал, что солнце Аустерлица будет светить ему вплоть до полюса…» Так писал Эжен Лабом, ещё несколько месяцев назад непомышлявший, что когда-нибудь сможет с такой интонацией говорить о своём кумире.

А в это время Кутузов осуществил самый блистательный и в итоге самый победоносный из своих планов. Он, не скрываясь, вывел армию из Москвы на юго-восток, в направлении Рязани, а потом, неожиданно не только для французов, но и для своих, резко повернул на запад. Арьергарду, демонстративно уходящему на Рязань, удалось обмануть противника. А Кутузов под прикрытием густого леса увёл главные силы в Подольск, а потом в деревню Красная Пахра, где смог позволить измученным солдатам отдохнуть. Сергей Николаевич Глинка в «Записках о 1812 годе» вспоминал: «Не видя русских полков и смущаясь недоумением, неприятель посылал сильные отряды отыскивать русских в России и – везде встречал неудачу». Казалась, сама земля, сами российские пространства, огромные, Наполеону непривычные, вступили в коалицию с армией и партизанами против завоевателей.

Только через десять дней маршалу Мюрату удалось обнаружить лагерь русских. Но Кутузов снова от него ускользнул, на этот раз остановился лагерем у Старой Калужской дороги, вблизи села Тарутино. Этот искусный манёвр вошёл в мировую военную историю как тарутинский марш-манёвр. Его изучают в военных училищах и академиях многих стран. Он позволил русским скрытно оторваться от французов, занять выгодное стратегическое положение, отрезав противнику все пути к богатым продовольствием южным областям России.

Французская армия деморализована Гравюра по рисунку Феликса-Эмманюэля-Анри Филиппото «Наполеон руководит переправой Великой армии через Неман»

Наполеон ещё оставался в Москве, когда Кутузов решил уничтожить подобравшийся совсем близко к Тарутину авангард под командованием маршала Мюрата. Уничтожить не удалось, но потрепали Мюрата основательно. Кутузов получил право с гордостью написать жене: «Первый раз французы потеряли столько пушек и первый раз бежали как зайцы». Русские солдаты, ещё недавно охваченные унынием, после этого боя воспрянули духом. Французы, напротив, были деморализованы.

Наполеон всегда чутко улавливал настроение своих солдат. Узнав о результатах боя, понял: дальше медлить нельзя. 7 октября в пять часов утра он выехал из города с главной своей армией, которая растянулась по Калужской дороге на несколько километров. Тяжёлые обозы отправили по Смоленской дороге. Наполеон всё ещё надеялся дать Кутузову решающее сражение и (после победы!), овладев продовольственной базой в Калуге, военными арсеналами в Туле, направиться на юг в плодородные и не разорённые войной губернии, а потом отойти на зимние квартиры в Смоленск. Кутузову удалось сорвать этот план…

В Москве Наполеон оставил маршала Мортье с отрядом в три тысячи человек. Приказал: перед уходом взорвать несколько зданий, дворцов и прежде всего – Кремль. «Так как господа варвары считают полезным сжигать свои города, то надо им помочь», – Коленкур в точности записал слова императора. Что это? Злоба? Месть? Или непереносимое мальчишеское отчаяние (по типу «назло маме отморожу палец»)? К счастью, хотя приказ и был выполнен, но не слишком основательно: повреждения от взрывов оказались минимальными – дали трещины три кремлёвские башни. То ли сапёры пожалели взрывчатки, то ли Эдуард Адольф Мортье пожалел московскую красоту.

Вскоре после того, как французы освободили Москву от своего присутствия, Александр Яковлевич Булгаков писал чиновнику петербургского почтамта Ивану Петровичу Оденталю: «…Покорность, храбрость, любовь к Отечеству, к государю московских крестьян спасли Россию. Москва стоит Наполеону двадцати пяти тысяч человек; все козни, коварства злодея были тщетны. Россияне остались непреклонны. Его поморили в Москве с голоду, а как стал посылать в окружности фуражировать, то из ста человек возвращались едва пять или десять… Русские, сударь, герои. Гордиться должен тот государь, который имеет славу ими владычествовать. Вытеснен злодей из Москвы не армией, но бородами московскими и калужскими… Изменников было человек сорок, не более…»

Силу этих «бород московских и калужских» Наполеон по-настоящему оценил, только покинув Москву. Одинаково отважно и успешно сражались с захватчиками партизанские отряды, выделенные из кавалерийских и казачьих частей регулярной армии, и те, что организовывали сами крестьяне, без всяких распоряжений и помощи властей. К примеру, крепостной крестьянин из села Павлово Богородского уезда Московской губернии Герасим Курин собрал отряд в шесть тысяч человек. Куринских партизан французы боялись больше, чем профессиональных военных. После победы Герасима Курина (одного!) наградили Георгиевским крестом. А остальные… Как были рабами, так рабами и остались. Похоже, император Александр, в молодые годы мечтавший дать свободу всем своим подданным, после войны решил, что свободы-то они и недостойны. Именно это стало одним из поводов к объединению людей мыслящих и имеющих совесть в тайные общества.

Между прочим, именно партизаны капитана Александра Никитича Сеславина обнаружили уходящую из Москвы армию Наполеона и доложили об этом Кутузову. Так что сражение под Малоярославцем, где русская регулярная армия настигла французов, – в значительной мере заслуга партизан. Это сражение значило едва ли меньше, чем сражение Бородинское. Тогда решалась судьба Москвы. Под Малоярославцем – исход всей Отечественной войны.

Пленники партизан И. Прянишников. «В 1812 году»

Партизанский командир Егор Стулов М. Теребенев. «Егор Стулов»

Город восемь раз переходил из рук в руки. Погибло пять тысяч французов и три тысячи русских. Обе стороны дрались отчаянно. Евгению Богарне удалось удержать Малоярославец. Но это нельзя было назвать победой: на высотах за городом развернулись в боевых порядках успевшие подойти основные силы Кутузова.

Оставлю ненадолго враждующие армии стоять друг против друга, приведу свидетельства о том, что в это самое время происходило в Москве.

Князь Александр Александрович Шаховской, поэт и драматург, больше известный сейчас по эпиграмме Пушкина, чем по своим драмам, когда-то весьма популярным, начальствовал тогда над одним из полков Тверского ополчения и первым со своим отрядом вошёл в покинутую французами Москву: «Сквозь слёзы партизаны смотрели на Москву, представлявшую собой пепелище, уставленное печными трубами и немногими остовами каменных домов и церквей».

Увидев в Спасских воротах образок и серебряную лампаду, князь приказал её затеплить и потом записал, что «собравшимся после меня народом распущен был слух, будто лампада Спасских ворот не угасала во всё пребывание неприятеля в Москве, и что, поражённый этим чудом, он не смел дотронуться до иконы». Легенда эта жива и сейчас.

Но вступившим в город партизанам и регулярным войскам пришлось увидеть и другое. Актер Сила Николаевич Сандунов (это он построил знаменитые Сандуновские бани, которые чудом остались целы во время пожаров) с горечью писал: «Из русских ничего не сделаешь. Лишь только облетела московские окрестности молва, что французов нет в Москве, со всех сторон нахлынули крестьяне с возами. Поднялся ужасный грабеж».

О том же рассказывал и Александр Христофорович Бенкендорф, назначенный комендантом Москвы: «Город был отдан на расхищение крестьянам, которых стеклось великое множество, и все пьяные; казаки и их старшины довершали разгром… люди убивали друг друга на улицах, поджигали дома… Мне пришлось выдержать несколько настоящих сражений». А под Малоярославцем молчаливое противостояние продолжалось. По воспоминаниям бригадного генерала Антуана Бодуана Жибера Ван де Дедема, «император долго совещался с маршалом Даву, и было решено отступить… Счастье покидало Бонапарта, но, по-видимому, он был готов с покорностью подчиняться своей судьбе и был настолько твёрд, что спокойно смотрел на грядущие несчастия; однако его обычная смелость сменилась роковой нерешительностью…»

После битвы под Малоярославцем остаткам Великой армии, обременённым огромным обозом, предстояло мучительное отступление по разорённой недавно ими самими Старой Смоленской дороге. Вынудив неприятеля идти именно по этой дороге, Кутузов определённо переиграл Наполеона.

Его стратегию преследования французов военные историки называют «параллельным маршем»: он двигался чуть южнее французов по параллельной дороге.

Выдающийся военный теоретик и историк Антуан Анри Жомини (после перехода в русскую службу его будут называть Генрихом Вениаминовичем) так оценил действия русского фельдмаршала: «Этот манёвр был им изумительно правильно рассчитан. С одной стороны, его армия, проходя по менее опустошённой местности, терпела меньше убыли; с другой – он держал французскую армию под постоянной угрозой обогнать её и отрезать путь отступления. Вследствие последнего обстоятельства французская армия была вынуждена форсировать марш и двигаться без малейшего отдыха». Думаю, нетрудно вообразить, каково это, «двигаться без малейшего отдыха» людям изнурённым, плохо одетым и, главное, потерявшим веру в своё дело и в своего вождя.

Поскольку я упомянула Жомини, не могу умолчать о дословно записанных им рассуждениях императора французов. Разговор происходил не позднее 12 августа 1813 года. В этот день генерал Жомини покинул Наполеона и перешёл на русскую службу. Надо отдать ему должное, он был очень полезен русской армии, но ни одного французского секрета не выдал. Но это так, к слову. А сказанное Наполеоном крайне важно и для объективной оценки событий, и для понимания характера полководца. «Главные причины неудачного предприятия на Россию относили к ранней и чрезмерной стуже; все мои приверженцы повторяли эти слова до пресыщения. Это совершенно ложно… Стужа не была чрезмерна… не превышала стужи Эйлавской кампании: в последней громады конницы носились по озёрам, покрытым льдом… Но при Эйлау армия моя не расстроилась потому, что была в крае изобильном и что я мог удовлетворить всяким её нуждам. Совсем противное произошло в 1812 году: недостаток в пище и во всём необходимом произвёл разброд войска; многочисленные колонны наши обратились в буйную сволочь, в которой наши солдаты разных полков были чужды один другому Чтобы собраться и распутаться, нам надлежало остановиться дней на восемь в укреплённом лагере, снабжённом огромными магазинами… [24] Спеша к Смоленску, как к земле обетованной, как к пределу своего злополучия, что обрела она там? Обрушенные домы, заваленные больными, умирающими, и пустые магазины… Армия вступила в Смоленск толпами и непохожая на себя: трёхдневная, а вовсе не чрезвычайная стужа достаточна была, чтобы её частию расстроить… Не в пользу мою действуют те, которые порочат моих противников и унижают их подвиги… Без сомнения, ему [25] воспомоществовали обстоятельства, а против меня восстало всё то, что ему благоприятствовало; но надо быть через меру ненавистливым, чтобы порицать то, что достойно похвал и подражания». Думается, эти его признания тоже достойны уважения. Другое дело, что он сам толкнул тысячи людей на пагубный путь…

Алексей Васильевич Воейков, в то время в чине полковника командовавший бригадой, писал Гавриилу Романовичу Державину: «Пепел и развалины московские навеки погребут славу и великость Наполеона. Московские и калужские крестьяне лучше испанцев защищали свои домы… Наступившая зима довершает их погибель, они ежедневно оставляют тысячи усталых, полунагих. Смоленская дорога покрыта на каждом шагу человеческими и лошадиными трупами… Одно провидение может спасти остатки французских войск. По всем известиям слышно, что и злой гений оскудевает в вымыслах». Письмо датировано 30 октября. Морозы ещё не наступили…

А в начале декабря генерал Дохтуров писал жене: «Мы его преследуем за границу… Осталась у него только малая часть гвардии, да и то в великом расстройстве. Бог наказал их за все неистовства и мерзости, деланные сими злодеями в Москве…

Во всякой деревне находим голодных и ободранных неприятелей без оружия, которые за счастье считают попасться в плен, что их кормить будут. Я ещё в жизни не видел ничего подобного. Я взял из жалости под Красным молодого итальянца. Он не ел несколько дней и, верно бы, замёрз, ежели бы бог не привёл меня на его счастье. Теперь он здоров и уже распевает… Приехав сюда, нашёл несколько сот пленных, кои сами пришли, в том числе восемнадцать офицеров. Я одного взял к себе, у него озноблены ноги и в прежалком положении, но Коришевский меня уверяет, что он выздоровеет. Ещё тут же взял немца с немкой, которые умирали также с голоду. Нельзя не сжалиться на их несчастное положение. Вот, душа моя, как неожидаемым образом кончается сия кампания к великой славе нашего оружия и патриотизма целой России…»

Вот когда он проявился, этот загадочный, этот всепрощающий русский характер, эта «всемирная отзывчивость» русской души…

Пройдёт сто лет. К вековому юбилею победы над Наполеоном в России выйдет трёхтомник «Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев». Среди многочисленных воспоминаний, интересных и не очень, есть и рассказы о сокровищах, похищенных в Москве.

Так, командир гвардейского стрелкового батальона Вионне де Маренгоне вспоминал, что «Наполеон велел забрать бриллианты, жемчуг, золото и серебро, которые были в церквях. Он велел даже снять позолоченный крест с купола Ивана Великого. Велел вывезти все трофеи Кремля. Ими нагрузили двадцать пять телег».