Чтение онлайн

Домой в Кривой Рог я вернулся один.

Миша ушел отмечаться в психдиспансер. Врач его приветливо встретил, нажав под столом на кнопку, вызывая санитаров. Санитары скрутили брата и потащили в надзорную палату. Тут же явился к нему главрач диспансера со свитой врачей.

— Зачем ты ездил к Соколову в Новошахтинск? — стал допытываться он у брата.

— Не знаю я никакого Соколова, — отпирался брат.

Врачи поняли, что осечка вышла и отпустили Мишу. Домой мы вернулись почти одновременно.

— Меня сейчас в диспансере о твоей поездке допрашивали, — первое, что он сообщил мне.

Не дожидаясь пока за мной явятся,я быстро собрал вещи,надеясь как можно скорее уехать с Украины,где похоже, терпению властей подходил конец.С этого дня всю переписку и материальную поддержку с Валентином Петровичем Соколовым вели мои родители, особенно старалась мама. Скоро она узнала, что из Новошахтинской больницы его вернули обратно в Черняховск.

О смерти Валентина я узнал в 1984 году, находясь в заключении с 1982 года в одном из уголовных лагерей Казахстана за свою принадлежность к Независимому движению за Мир.

Валентин Антропов, бывший политзаключённый, вспоминает: «Валентин Соколов возвращался из Новошахтинской психоневрологического диспансера вновь через нарсуд в Черняховскую тюрьму-психушку, в общем-то ни за что. Из больницы общего типа его не выписывали по указке КГБ, так как слишком, уж боялись его крамольных стихов (вроде „Стреляйте красных“, „Барон“ и др.). На свободу его не выпустили, а сфабриковали дело, суд вынес такое определение: заставлял больных жевать сухой чай, способствовал побегу двух принудчиков, проводил антисоветскую пропаганду — в сумасшедшем доме!

И так — дурхата №111 для душевнобольных в Новочеркасской тюрьме, где я встретился с Соколовым. Вспоминает Валентин Антропов. Валентин Петрович очень обрадовался, что я в какой-то мере литератор. С февраля по 18 мая 1981 года мы находились с ним вместе. Мою душу, как парус, он наполнил своими стихами:

Он понимал, что едет в последний раз, что больше не выдержит нейролептических инъекций, что дни его сочтены. Валентин Петрович стал лихорадочно перекладывать из своей головы в мою память свои последние стихи. Обладая феноменальной памятью, я выучил наизусть 250 его стихотворений и три поэмы.

Надо сказать, что в это время Валентин Петрович страшно болел астмой. Подчас приступы доходили до удушья.

Я по 20-30 минут бил в железную дверь алюминевой миской, требуя прихода врача. Как всегда являлась мерзкая фельдшерица, делала поэту укол, оставляла две таблетки теофедрина, и так до следующего приступа. Однажды к нам в бокс подсадили буйного верзилу, который спросил:

— Сколько нас?

Валентин Зэка ответил:

— С тобой трое…

— Ну, к утру будет меньше, — заявил верзила и поведал нам, что его кличка „Мамонт“.

Мы насторожились и решили спать по очереди. Под утро верзила вдруг стал душить меня сонного. Валентин Петрович схватил со стола большой алюминиевый чайник с водой и со всего маху ударил идиота по голове. Тот осел. Потом, очухавшись, напал на Валентина. Вскоре очнулся я. И прямым ударом в челюсть повёрг агрессора на пол. Мы его связали, а вскоре подоспели надзиратели. Валентин Петрович не без основания заметил:

— Не исключена возможность, что КГБисты специально подсадили к нам в камеру этого душегуба. Если бы я заснул, то к утру мы были бы готовые…

Слава Богу, что после этого нас оставили в покое. За этот немалый промежуток времени я много узнал о поэте.

Он рассказал мне, что в 1948 году он был приговорён за стихи к 10 годам лишения свободы по пресловутой 58-й статье УК РСФСР, а по освобождению, в 1958 году, ему тут же вновь дают 10 лет по этой же статье. Отбыв за инакомыслие 20 лет, Валентин Петрович друзьями-„политиками“ был приглашён в город Новошахтинск. Власти города решили убрать неугодного им поэта. В 1970 году, ему впаяли три года по 206-й статье УК РСФСР, но потом сократили срок до года, потому как не за что было: главное властям хотелось сделать из политического Поэта просто уголовника. В 1972 году по той же статье за хулиганство, советский справедливый суд приговаривает ещё к 5 годам лагерей. Срок свой среди уголовников он отбыл, как он мне говорил трудно, потому что среди воров, наркоманов, лжебизнесменов его как поэта с социальным прицелом не понимали, и он все пять лет жил под кличкой Фашист».

«Этапом на Черняховск с Валентином Петровичем, — пишет В. Антропов, — я пошел 18 мая 1981 года. В Новочеркаской тюрьме нас семерых дураков доблестные чекисты втолкали вместе с уголовниками в тесный черный воронок. Мест было человек на 10-15, но нас загрузили 37, а замешкавшихся травили овчарками. В Вильнюсе нам повезло: побыли в отстойнике только до вечера и опять воронок. Довезли до вокзала. Высадили вместе с уголовниками. Автоматчики с овчарками взяли в кольцо. И вот тут-то произошло чудовищное: душевнобольной, испытывающий галлюцинации вдруг побежал прямо на солдата с автоматом, тот опешил, был опрокинут, но потом очнувшись, полоснул по больному длинной очередью. Больной упал. Две пули засели в его теле — одна в ноге, другая в плече. Первая раздробила бедренную кость, и душевнобольной стал двойным инвалидом.

Пятого июля 1981 года мы прибыли в Черняховскую тюрьму-психушку. В бане нас раздели донага. Сидели и ухмылялись врачи-офицеры, одетые не в белые халаты, а в форму внутренних войск. Я попал вместе с Валентином Соколовым на первое отделение, где майор Михаил Устинович Плискунов приступил к выполнению приказа КГБ — применить к нам интенсивное лечение. Он закалывал нейролептиками поэта В. Соколова. Его казнили. Убивали медленно, планомерно. Мы пытались ему помочь: когда его сильно корежило, передавали корректор — циклодол и сухой чай, чтобы хоть как-то нейтрализовать действия нейролептиков. Валентина Петровича кололи даже за то, что он кормил хлебными крошками голубей на подоконнике.

Когда палачи довели поэта до такого состояния, что он в любое мгновение мог умереть, они поспешили отправить его обратно в Новошахтинскую больницу, что бы он умер как бы на свободе. Он умер 7 ноября 1982 года. Ну, что было потом? Меня выписали в больницу общего типа в город Шахты по месту жительства.

Я, конечно, не знал, находясь в Шахтинской психушке, что моего друга нет в живых. Я попросил поехать в Новошахтинск Николая Борзина, который тоже был в Черняховске навестить Соколова. Борзин в 1984 году, осенью, поехал и привез мне печальную весть, Валентина Петровича нет в живых. Потрясенный этим трагическим известием, я изготовил триста листовок с призывом к борьбе против режима, а в конце поместил стихи Валентина Зэка (псевдоним поэта):