Чтение онлайн

Я никому не сказал о случившемся, понимая, что если об этом узнают врачи, то они меня могут закрыть в отделении, опасаясь нервного срыва. Второго января, как обычно, я выехал в город за продуктами. Загрузив товар в кузов машины перед самым возвращением в больницу я показал телеграмму экспедитору Василию Ивановичу и, получив его разрешение посетить КГБ отправился туда. Дежурному офицеру я рассказал о себе и о случившемся с братом, попросив отпустить меня из больницы на несколько дней. Моя фамилия была ему знакома и он с желанием помочь мне позвонил в кабинет сотруднику КГБ. Борис Иванович выслушал меня в своём кабинете внимательно и без всяких дополнительных вопросов позволил вместе с отцом отправиться в Онегу. Все недоразумения какие могут возникнуть в больнице он пообещал уладить и попросил, чтобы шофёр или экспедитор зашли к нему в кабинет. Молодой шофёр Вася так боялся одного слова КГБ, что наотрез отказался, пришлось идти старому Василию Ивановичу, который от страха посетить здание КГБ превратился в робкого мальчишку.

Мне было разрешено пробыть столько дней, сколько понадобится, чтобы привезти Мишу домой.

Отец был дома и не ожидал меня увидеть. Наспех собравшись мы поехали в аэропорт и через сутки были уже в Онеге, занесённой снежными сугробами. Брат был жив, но с ним случилось то, чего никто не ожидал. Миша сошёл с ума и чуть было не покончил с собой, находясь в бредовом состоянии. По ночам он видел повсюду чертей, а днем бежал скорее в церковь и подолгу молился.

Старенькая бабушка Зина была рада внуку не употреблявшему алкоголь как все местные. Он рубил ей дрова, топил печь, таскал вёдрами воду в дом. Дом этот, построенный моим дедом, как я писал раньше, известным в Онеге большевиком, был необычным, потому что в нём жили привидения, они плакали, выли женскими голосами, был слышен топот ног, предупреждавший о смерти кого-то из жильцов. С привидениями пришлось сталкиваться всем моим родственникам, кто был в этом доме и мне самому в детстве.

Врач Николай Петрович хорошо знал Мишу и был очень удивлён снова увидев его в Гейковке.

— Возможно причина Мишиной болезни — сильный стресс или употребление алкоголя, — предположил врач.

Миша будет болеть ровно десять следующих лет, болеть тихо без буйства, живя в своём нереальном мире. Его болезнь была горем для нашей семьи. Это хуже смерти, когда перед тобой нет больше человека, которого все хорошо знают. Он «умер» с появлением болезни, но он каждый день был дома со всеми вместе. По моему вызову из Америки мама, отец и брат готовились к отъезду, упаковывая вещи. 22 января Миша вышел из дома, через несколько дней его нашли замерзшим в поле, далеко за городом. Ему было 33. Он похоронен в Кировоградской области, на Украине.

В конце января состоялась моя комиссия на выписку, она прошла быстро и без лишних вопросов. Через несколько дней я достал документ, характеризующий мою личность и успел в больнице переписать текст с оригинала.

Наступил день освобождения 22 марта 1979 года.

Четыре года и восемь месяцев остались позади.

Болезнь Миши изменила все наши планы выбраться из СССР. Я потерял самого лучшего своего друга каким был мой брат. От Бориса больше не было никаких вестей, а Анатолий, с которым мы жили в одном городе, избегал с нами встреч и мы почти ничего о нем не знали.

В 1995 году в Америке я получу от него письмо с просьбой выслать ему приглашение. Это будет то время, когда США резко сократят поток желающих выехать, теперь уже из независимых республик бывшего Советского Союза. На интервью в американском посольстве в Киеве Анатолию не откроют визу.

24 июня в 2003 году позвонила его жена Устина и сообщила, что Анатолий умер в Кривом Роге после тяжёлой болезни.

Находясь последний месяц в Гейковской больнице я писал черновики, использованные для создания этой книги. Мама во время свиданий со мной забирала написанные мелким почерком листочки и хранила их дома, фактически, это была почти готовая книга. Я надеялся, что смогу передать её на Запад и что её копия попадёт в руки КГБ, если я буду снова арестован, то сама книга поможет мне отменить диагноз.

В 1980 году в Москве при обыске и аресте правозащитницы-диссидентки Татьяны Осиповой в её квартире КГБ изымет много документов, инкриминируемых ей как антисоветская литература. В перечне была указана и моя рукопись.

Из лагеря Т. Осипова выйдет в 1987 году.

В 1979 году в Москве я пройду медэкспертизу у врачей Александра Волошеновича и в 1980 году у харьковского врача-психиатра Анатолия Корягина. Оба они признают меня психически совершенно здоровым человеком. Врач А. Волошенович вскоре эмигрирует в Англию, а Анатолий Корягин получит срок семь лет за сотрудничество с рабочей комиссией по психиатрии при Московской Хельсинской группе и, освободившись (досрочно) в 1987 году, уедет на постоянное место жительства в Швейцарию.

В 1981 году я познакомился в Москве с Аней Гордиенко, дочкой известного поэта Юрия Гордиенко. Аня помогла мне получить московскую прописку, зарегистрировав со мной брак во Дворце бракосочетания Бауманского района. Со стороны Ани был свидетелем её муж — фарцовщик Женя, а с моей — Валентин Мицкевич, мой друг, один из смельчаков отправлявших посылки политзаключенным из Солженицынского фонда. Аня и её муж Женя специально оформили развод, чтобы уехать на Запад, заключив брак с иностранцами или выезжавшими из Союза.

Дэвид Саттер — американец, корреспондент английской газеты «Файнаншел таймс» в Москве, мой хороший знакомый, передал мне приглашение на въезд в Америку, с которым мы с Аней радостно побежали оформлять в ОВИР все документы. Теперь я был жителем столицы, недосягаемым для Украинского КГБ и они, навещая мою маму, жаловались ей как я ловко их провёл.

Живя в Москве я познакомился с талантливым человеком, Сергеем Батовриным, сыном дипломата, художником, проживший много лет в Америке. Сергей хотел выехать из СССР, но его, как и многих, не выпускали. Выход был один — создать движение, не конфликтующее с политической системой в Советском Союзе и не попадавшее ни под одну статью Уголовного кодекса. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев выступал в это время с идеей лидерства Советского Союза в борьбе за мир. Это была удачная подсказка для создания независимого движения за мири так 1982 году была создана «Московская группа Доверия».

Советское правительство было в замешательстве. Что делать? Посадить активистов движения в тюрьму — подорвет авторитет страны в глазах просоветских пацифистов в западных странах или выпустить их из страны? Власти выберут второй вариант и многие смогут уехать на Запад.

Каждую весну я уезжал в сибирскую тайгу добывать сосновую смолу-живицу. За три-четыре месяца я зарабатывал около двух тысяч рублей. В июле 1982 года я был арестован в посёлке Вонъеган, на севере Тюменской области, получив три года лагерей за сбор подписей под документом группы «Доверие». В ноябре со своим другом Володей Мищенко не имевшим к этой группе никакого отношения, но поставившим свою подпись под документом, мы были арестованы и привезены на экспертизу в Институт им. Сербского (см. Примечание).

Врачи и профессора были там все те же, сразу узнали меня, вспомнив мой побег в Финляндию. У них в моём деле находилась моя рукопись и документы независимых экспертов Московской Хельсинской группы А. Волошеновича и А. Корягина, переданные из КГБ.

— Эти врачи — антисоветчики, им необходимо признать тебя здоровым, чтобы подорвать престиж советской психиатрии за рубежом,-ответила мне Маргарита Феликсовна Тальце.

Мне трудно понять логику этих светил советской психиатрии. Отрицая диагноз А. Волошеновича и А. Корягина, они подтвердили правильность их заключения и признали меня… здоровым! Теперь я, как и Володя, за клевету на советскую действительность получил три года лагерей. Володю Мищенко освободили прямо из суда, засчитав год, проведенный в тюрьме.