Чтение онлайн

— Не было такого. По-хорошему сестры разошлись.

— Врете вы все! — возмутился Фома, — Настя бы меня обманывать не стала.

— Так может, она просто с тобой дел иметь не хочет. Ну не люб ты девкам, — заржал староста.

Фома покраснел, кулаки его сжались. Он сделал тяжелый шаг в сторону представителя местной власти, но Ксана придержала его за локоть:

— Я думаю, сестра что-то неверно поняла. Пойдем к моим, я ей все объясню, но только если ты клянешься, что не обидишь мою сестру!

— Клянусь! — встрепенулся Фома.

Ксюша посмотрела на Пелагею жалостливо и спросила:

— Можно, я на часик отлучусь домой?

Пелагея скорчила недовольную физиономию, но милостиво махнула рукой:

— Ступай… Что уж с тобой делать? Для посетителей еще рано… Но на час! Не больше!

— А можно я чутка ватрушек прихвачу, угощу матушку? — воспользовалась добрым расположением духа хозяйки Ксюша.

— Ишь какая наглая девица, ты ей палец, она тебе руку до локтя отгрызет, — недовольно проворчал Данила. Пелагея скрестила руки на груди и закивала, поддерживая мысль супруга.

Ксюша уже была готова идти домой с пустыми руками, но тут вмешался Фома, строго спросив:

— Сколько одна ватрушка стоит?

— Три монеты, — не моргнув глазом сообщила Пелагея.

Между Фомой и хозяйкой завязался торг, не на жизнь, а на кошелек! Сошлись на трех монетах, но за пять ватрушек.

«Какой рачительный жених моей сестре достался. Она с ним точно бедности знать не будет!» — усмехнулась про себя Ксюша.

Она прихватила честно выторгованные ватрушки и выпорхнула из трактира, да поспешила следом за Фомой. Тот торопился к своей новой зазнобе, а заодно, сам того не зная, показывал путь попаданке.

Когда они дошли, Ксюша не могла поверить своим глазам, родной дом Оксаны выглядел удручающе печально: рядом с дорогой в траве по пояс одиноко стояла маленькая покосившаяся избушка, ее крыша съехала набок, наличники на крохотном окошке, затянутом чем-то мутным, отвалились; забора не было, вернее, когда-то он был, но сейчас лишь кое-где торчали сгнившие столбы да из травы выглядывали почерневшие от времени доски.

Фома уверенно пошел по притоптанной траве, Ксюша поплелась следом. Входная дверь была с торца, крыльцо развалилось, и к двери вела хлипкая приставная лестница из трех ступенек. В сенях было даже светло, потому что щелей здесь было больше, чем мышей в амбарах. У стены притулились лавка с ведром и шкаф с пустыми полками.

Ксюша вздохнула с сожалением. Да в таких условиях добрым сложно вырасти. Вроде все чисто, но давно требует основательного ремонта. Женщина представила, как холодно в этом доме-решете зимой, и поежилась.

Фома задерживаться на входе не стал, открыл следующую дверь, и они оказались в светлице: большая, просторная комната была такая же пустая, как и сени. Три лавки по стенам, два сундука, стол посередине, почерневшая от дыма печь — вот и все достояние Оксаниной семьи.

— Сестра! Фома! — встала им навстречу Настя.

Она сидела у окна и наверняка видела, как они подходили, но все равно предпочла сыграть удивление.

— Доброе утро, Настасья! — поздоровалась Ксюша, — Вот решила вас с матушкой навестить. Фома сказал, что ты не хочешь с ним встречаться, боишься меня рассердить, — она специально выбрала такую мягкую формулировку, чтобы не ставить в неловкое положение сестру, враги ей были не нужны. Ее задача была наладить жизнь своей предшественницы, чтобы выиграть спор, — Хочу тебе сказать, что твои опасения напрасны. Я буду рада, если у вас сложится. Фома мне поклялся, что тебя не обидит! Люб ли он тебе, сестра?

Лицо Насти запылало, она бросила из-под ресниц жаркий взгляд на парня. Тот аж пошатнулся, таким убийственным для мужчины был этот девичий взгляд.

«Хороша чертовка! — отметила Ксюша, — Ей бы в актрисы пойти. Все Тэфи были бы ее!»

— Люб, — тихим голосочком пропела Настенька.

Фома тут же кинулся к ней, хотел обнять, да не решился, но за руку схватил, прижал к сердцу и проговорил пылко:

— Я сейчас же к папеньке схожу, скажу, что жениться надумал. Он не будет возражать. Осенью сыграем свадьбу! Ты согласна?

Настя расплылась в искренней радостной улыбке.

«Впервые вижу ее настоящие эмоции. Может, теперь успокоится и не будет гадости наговаривать…» — подумала с надеждой Ксюша.

— Я согласна, — кивнула девушка.

— Вот и отлично. Тебе как раз восемнадцать исполнится, — порадовалась за молодых Ксюша. Но ее замечания никто не понял, и она добавила, чтобы скрыть неловкость момента, — Тогда нужно благословения у матушки спросить.

Ей не терпелось познакомиться с матерью Оксаны, и Фома сыграл ей на руку заявив:

— Да, Ксюша права. Где Марфа Степановна?

Настя с неохотой ответила:

— В огороде.

— Что она там делает? Она же болела… — прищурившись, спросила Ксюша.

— Прополкой занимается. Она меня не слушает. А я ей говорила, что нужно еще полежать! — жалостливо заглядывая в глаза Фомы, рассказала Настя.

— Да, родители детей никогда не слушают, — поддержал невесту парень.

— Так почему ты ей не помогаешь? — возмутилась Ксюша.

— Я как раз собиралась, — залепетала младшая сестра.

— Вот что, Настенька, я готова пообещать к осени собрать для тебя приданое в двадцать рублей, но ты должна все это время за матушку полоть, поливать да за скотиной приглядывать. Оставь ей работу по дому. Мы договорились?

Настя ответить не успела, вмешался Фома:

— Я сам буду всю работу делать. Не позволю Марфе Степановне надрываться!

— Нет, Фома, пусть огородом и скотиной Настя занимается. А ты лучше крыльцо сделай да избу подлатай, а то в дождь на нашей лестнице можно упасть и шею свернуть. Насте твоей по этой лестнице еще пару месяцев точно ходить.

— Обещаю! — с готовностью откликнулся парень.

— Вот и ладненько! — обрадовалась Ксюша, — Пошли маменьке все расскажем. Думаю, услышав такие новости, она смягчится и даст свое благословение.

Все трое гурьбой выкатились на улицу. За домом были вскопаны аккуратные грядки. Из них уже торчали и кочаны капусты, и ботва моркови, свеклы, репы, брюквы. Грядки упирались в покосившийся сарайчик, откуда доносилось осипшее блеяние коз и кудахтанье кур. Худая женщина в черном платье стояла кверху попой и ловко орудовала руками, вырывая сорняки, которых и видно почти не было. Ее голова, несмотря на летнюю жару, была замотана в черный платок.