Чтение онлайн

— Мне пора, — вдруг резко говорит он и встает. — Завтра в девять у суда. Я заеду за тобой.

— Хорошо, — я провожаю его до двери.

На пороге он останавливается, поворачивается ко мне. Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела.

— Марина, — его голос хриплый, — я не должен был приходить сегодня. Это непрофессионально.

— Почему? — шепчу я.

— Потому что я хочу тебя поцеловать, — он смотрит мне в глаза. — И это может все испортить.

У меня перехватывает дыхание. Он хочет меня поцеловать. А я хочу, чтобы он это сделал. Боже, что со мной?

— Дима... — начинаю я.

Но он не дает мне договорить. Он наклоняется и касается моих губ. Легко, невесомо. А потом отстраняется.

— Прости. Это было ошибкой, — говорит он и уходит, оставляя меня стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней лбом. Что это было? Что со мной происходит? Я только что развелась, у меня двое детей, и я целуюсь с адвокатом в коридоре?

Но в глубине души я знаю ответ. Мне это понравилось. Слишком сильно.

— Ты идиот, — Игорь мерит шагами мой кабинет. — Полный идиот. Я же тебя предупреждал про Крылова. А ты? Взял и попер на рожон. Теперь у тебя нет Алисы, нет инвесторов, нет половины бизнеса, и дети с Мариной.— Заткнись, — рычу я, сжимая в руке бокал с виски.Руки трясутся. Сегодня утром пришло уведомление: суд наложил арест на счета ресторанов до выяснения обстоятельств по делу о выводе средств. Инвесторша, узнав про фотографии, вышла из проекта. Я разорен. Ну, почти.— Что теперь делать будешь? — Игорь садится напротив.— Бороться, — я залпом допиваю виски. — У меня есть еще кое-что на Маринку. То, о чем никто не знает.— Что именно?

— Помнишь, пять лет назад она лежала в клинике? Говорила, что аппендицит?— Ну.— Это был не аппендицит, — я криво усмехаюсь. — Это был аборт. Она была беременна, но сказала, что не хочет третьего ребенка, потому что устала. Я уговаривал, но она настояла. Сделала аборт тайно от всех, даже от матери.Игорь смотрит на меня с ужасом.— Ты хочешь использовать это в суде? Руслан, это подло даже для тебя. Она имела право распоряжаться своим телом.— Она убила моего сына, — говорю я, и в голосе звенит металл. — И теперь будет за это платить. Я докажу, что она морально неустойчива, что она способна на все ради своих интересов. Даже на убийство собственного ребенка.— Это не убийство, — качает головой Игорь. — И ты сам это знаешь. Ты просто хочешь ее уничтожить, потому что она посмела уйти от тебя и быть счастливой. Посмотри на себя, Руслан. Ты превращаешься в монстра.— Зато я честен сам с собой, — огрызаюсь я. — А она — лживая тварь, которая строила из себя святую. Я открою ей глаза. И всем вокруг.Игорь встает. Я с тобой, — говорит он. — Потому что мы друзья. Но знай: если ты это сделаешь, обратной дороги не будет. Ты сожжешь все мосты. И не удивляйся, если потом останешься один.Он уходит, а я смотрю в окно. За стеклом — серый город, дождь, люди спешат по делам. А у меня внутри — черная пустота. Я ненавижу Марину за то, что она посмела быть счастливой без меня. Я ненавижу себя за то, что до сих пор люблю ее. И я уничтожу эту любовь, даже если мне придется уничтожить все вокруг.

Следующее заседание суда становится шоком. Руслан приходит с новым адвокатом и новыми доказательствами. Он подает документы из частной клиники. Справка об аборте пятилетней давности. Моем аборте.— Ваша честь, — вещает его адвокат, — истица скрыла от суда факт, что она способна на хладнокровное решение избавиться от собственного ребенка, когда ей это стало неудобно. Это характеризует ее как человека, для которого собственные интересы превыше интересов детей.Я сижу, вцепившись в край стола. В глазах темнеет. Откуда он узнал? Как он посмел? Это была моя тайна, моя боль, мое решение, о котором я жалела каждый день.— Это ложь! — вскакиваю я. — Это было не так!— Марина, сядь, — Крылов тянет меня за руку, но я вырываюсь.— Это было пять лет назад! — кричу я. — Я была в депрессии, я едва справлялась с двумя детьми, я боялась, что не вытяну третьего! Я жалела об этом каждую минуту! А он использовал это против меня!— Тишина в зале! — стучит судья.Крылов встает.— Ваша честь, позвольте возразить, — его голос спокоен, но я чувствую в нем сталь. — Предоставленные документы не имеют отношения к рассматриваемому делу. Решение о прерывании беременности — это личное право женщины, гарантированное законодательством. Это не может служить характеристикой ее морального облика, тем более что истица публично признает, что жалеет об этом решении.— Однако это показывает, что истица способна на необдуманные поступки под влиянием эмоций, — парирует адвокат Руслана. — Что ставит под сомнение ее способность принимать взвешенные решения относительно детей.Судья задумывается. Я смотрю на Руслана. Он сидит с каменным лицом, но в глазах — торжество. Он меня добивает. Целенаправленно, хладнокровно. И ему плевать, что это сделает с детьми, с нами, со мной.— Суд удаляется для вынесения решения, — объявляет судья.Мы ждем в коридоре. Я сижу на скамейке, сжавшись в комок. Крылов садится рядом.— Ты как? — тихо спрашивает он.— Я хочу его убить, — шепчу я. — Я никогда никого так не ненавидела.— Это нормально, — он кладет руку мне на плечо. — Только не позволяй этой ненависти сломать тебя. Он этого и добивается.— Дима, что мне делать? Если суд решит не в мою пользу...— Не решит, — перебивает он. — Я не дам. У меня есть еще кое-что. То, что перевесит все.— Что?Он молчит. Только смотрит на меня долгим взглядом.— Потом скажу. Если понадобится.Судья возвращается. Мы заходим в зал.— Суд постановил, — читает она, — учитывая предоставленные документы и принимая во внимание, что они не имеют прямого отношения к делу, в удовлетворении ходатайства ответчика об ограничении родительских прав истицы отказать. Временное проживание детей с матерью сохранить.Я выдыхаю. Руслан вскакивает.— Это нечестно! — кричит он. — Я буду обжаловать!— Обжалуйте, — спокойно отвечает судья. — Следующее заседание через месяц.Мы выходим из здания суда. На улице светит солнце. Я смотрю на Крылова.— Спасибо, — говорю я. — Если бы не ты...— Если бы не ты сама, — перебивает он. — Ты справилась. Ты молодец.— А что за информация у тебя была? — спрашиваю я. — Та, которая перевесила бы?Крылов смотрит на меня, и в его глазах — сомнение.— Не сейчас, — говорит он. — Потом. Когда все закончится.— Дима, — я беру его за руку. — Что происходит? Ты что-то скрываешь?— Я скрываю то, что может тебя убить, — тихо отвечает он. — Поверь, тебе лучше этого не знать. Пока.Он уходит, оставляя меня в полном недоумении. Что он скрывает? Что может быть страшнее того, что уже произошло?

— Вы уверены, что хотите именно этого? — мужик напротив меня щурится, перекатывая во рту зубочистку. — Слежка за бывшей женой и ее адвокатом — это не прогулка в парке.Кабинет частного детектива напоминает дешевые сериалы девяностых: облезлые стены, жалюзи, за которыми свет фонаря режет полосами, старый ноутбук и запах холодного табака.— Я плачу вам не за нравоучения, — откидываюсь в кресле, закидывая ногу на ногу. — Нужен любой компромат. Любые фото, где они вместе. Вечера, ночи, ее квартира. Все, что можно использовать в суде, чтобы показать, что она ведет аморальный образ жизни и… — улыбаюсь краем губ, — может быть, уже не одна.

— Любит ревнивчиков судьба, — бурчит он. — Ладно. Имейте в виду: слежка за двумя объектами, разные адреса, ночные смены — это дорого.— Деньги не проблема, — кладу на стол конверт. — Половина сейчас, половина — когда принесете то, что мне нужно.Он оценивающе смотрит на конверт, потом на меня.— И еще. Мне не нужен мусор, который можно оспорить. Никаких постановок, только чистая работа. Понял?— Я не самоубийца, чтобы подделку в семейный суд нести, — хмыкает он. — Дайте адреса и примерный распорядок дня. И… — опять прищуривается, — адвокат этот… Крылов… Вы с ним раньше не пересекались?— Пересекались, — коротко отвечаю. — И это еще одна причина, по которой я хочу его утопить.

***

Через неделю он звонит сам.— Срочно подъезжайте, — голос в трубке деловой. — Кажется, у вас праздник намечается.Я приезжаю в его конуру через час. Он уже ждет с папкой.— Смотрите, — разворачивает передо мной серию цветных фотографий.На одной — подъезд того самого дома, где теперь живет Марина. На другой — знакомая широкая спина Крылова, он стоит у двери с пакетами в руках. На третьей — часы на стене в холле, снимали явно со «скрытки» — двадцать три сорок семь. На следующих — он выходит из подъезда, папка под мышкой. Время — почти час ночи.Еще серия: машина Крылова у ее дома несколько дней подряд. Утро — вечер, вечер — ночь.В груди разливается ядовитое, сладкое удовлетворение. Вот оно. Вот чем они заняты по ночам, пока я ломаю голову, как вернуть детей и бизнес.— Это всё? — пролистываю снова и снова, вглядываясь в ее силуэт в дверях. На одном снимке она мелькает в проеме — в халате, растрепанная.— На сегодня — да, — пожимает плечами детектив. — Он к ней зачастил. Иногда с пакетами, иногда с бумагами. Бывает до десяти, бывает — вот как видите, ближе к часам. Никакой «клуб юных юристов» в такое время не собирают.— Отлично, — ухмыляюсь. — В суде это будет выглядеть… очень красиво.Он вдруг посерьезнел.— Послушайте, я много чего видел. И мужиков, и баб, и ревнивых, и истеричных. Эти фотки… — постукивает пальцем по одному снимку. — Это не доказательство связи, ясно? Он мог документы привезти, мог чай с ней пить до ночи — и точка. Для судьи это максимум повод приподнять бровь. Не стройте иллюзий.— Мне не нужно, чтобы она в суде призналась, что спала с ним на столе, — холодно говорю. — Мне нужно посеять сомнение. Я — хороший отец, она — женщина, которая, возможно, уже крутит роман с адвокатом, пока дети спят в соседней комнате. Разве этого мало?Он вздыхает, криво усмехаясь.— Ну, вы знаете, как играть. Я — свое дело сделал.Я забираю папку.— Работу продолжаете, — киваю на стол. — Мне нужен полный месяц наблюдений. С точным временем. Соседи, звонки, кто к ней ходит, кто выходит. Чем больше, тем лучше.— Ладно, хозяин, — он поднимает руки. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждал.Я выхожу на улицу. Вечер холоден, воздух пахнет мокрым асфальтом и выхлопами. Открываю папку прямо у машины, еще раз рассматривая тот кадр, где она стоит в дверях, в халате, явно босиком. Внутри все сжимается от знакомого до боли желания: взять, прижать к стене, вдохнуть ее запах… мой, не его.Сминаю фотографию в кулаке.Она сама выбрала. Думала, меня можно вышвырнуть, как старый ковер, и жить дальше, в красных платьях и с героем-адвокатом? Посмотрим, как ей понравится новый раунд. В этот раз я не проиграю.

Я давно привык к наблюдателям. В нашей профессии, если копаешься в грязном белье богатых мужей и их партнеров, — рано или поздно кто-нибудь захочет узнать, куда ты ходишь и с кем спишь.Так что, когда третий вечер подряд, сворачивая в ее двор, я замечаю в зеркале одну и ту же серую «Шкоду», просто делаю вид, что ничего не замечаю. Пусть снимают. Пусть собирают свою «доказательную базу».Сегодня я нес ей пакеты с продуктами и конверт с документами по делу. И еще — маленькую коробку с детскими маркерами, которые Лерка выпросила у меня в прошлый раз, когда рисовала «новую семью». На рисунке был я. Почему-то в плаще.Марина открывает почти сразу, будто ждала. На ней старые джинсы и футболка, волосы стянуты в небрежный пучок, лицо без макияжа. И от этого — еще красивее.— Привет, — она отступает в сторону, пропуская меня. — Ты опять с пакетом? Ты же адвокат, а не курьер.— Не обижай курьеров, — усмехаюсь, проходя на кухню. — У них хотя бы график стабильный. У меня клиенты и их придурочные бывшие.Она улыбается, но в глазах — усталость. Как только она думает, что я не смотрю, плечи опускаются, взгляд становится тяжелым.— Как девочки? — ставлю пакет на стол.— Лерка сегодня в школе ссорилась с одноклассницей, — Марина достает продукты, машинально раскладывая по полкам. — Та сказала, что «у ее мамы два мужа». Видимо, папа уже что-то начал рассказывать. Наташка ночью опять просыпалась, спрашивала, почему папа на них злой.Она садится, обнимая себя руками. Я ненавижу этот ее жест — он всегда означает, что на грани.— Руслан подал новое ходатайство, — говорю. — Прошу установить наблюдение органов опеки на дому. И… приложил кое-какие фотографии.Она напрягается.— Какие фотографии?Я достаю распечатки. Он успел. На снимках — мой силуэт у ее подъезда, ночное время, машина. Один кадр, где мы выходим вдвоем, я несу какую-то коробку, она — детский рюкзак.Марина белеет.— Он… Он нас снимает? — голос срывается. — Прямо у дома?— Спокойно, — говорю я, забирая листы обратно. — Это ожидаемо. Его ход — максимально предсказуем. Он хочет показать, что у тебя «интимная связь» с адвокатом. Что ты «ненадлежащим образом» ведешь себя при детях. Ставка на старую школьную мораль: честная мать не водит мужиков ночью.— Но мы… — она вскидывает на меня глаза, и по щекам катятся злые слезы. — Мы даже… Я его почти не пускала, ты приходишь только по делу…Я сжимаю зубы, чтобы не дернуться. Вот уж во лжи меня не упрекнешь — действительно, я держал дистанцию, насколько мог. К тому же, после того поцелуя в коридоре сам себе устроил карантин.— Именно поэтому, — спокойно говорю, — эти фотографии — ничего не доказывают. Время — не слишком позднее, ты мать двоих детей, имеешь право принимать у себя своего представителя по делу, он помогает по документам, носит тяжести. Всё.— А опека? — шепчет она. — Эти тетки… они же приходят, смотрят под каждый коврик. Увидят, что мужчина тут ночует — и…— Марина, — беру ее руки в свои, заставляя встретиться взглядом. — Я у тебя не ночую. Ни разу. И не буду. Пока идет процесс. Это — часть моей работы. И да, мне дико этого не хватает, — криво улыбаюсь, — но я не настолько идиот, чтобы подставлять тебя.Она всхлипывает, вытирает слезы тыльной стороной ладони.— Руслан опять пытается сделать из меня… — она запинается, — ту, кем я не являюсь.— И мы опять ему не дадим, — отвечаю. — На каждую его картинку у меня — документы о его офшорах, откатах и левом персонале. Еще чуть-чуть, и он сам попросит мирного соглашения, только бы я не пошел в прокуратуру.Марина вдруг смотрит на меня внимательно.— Дима… — тихо произносит. — Скажи честно. Ты этим всем занимаешься только ради гонорара? Или… из-за ненависти к нему?Я отстраняюсь, делая вид, что раскладываю бумаги.— Частично — ради гонорара, — усмехаюсь. — Я не благотворительный фонд. Частично — потому что не переношу таких, как он. Из тех, кто привык покупать все: людей, суды, чужую свободу. И еще частично — потому что… — делаю паузу. — Потому что мне не безразлично, что будет с тобой и девочками. Этого достаточно?Она не отводит взгляд. В ее глазах — доверие и… то, чего я боюсь сильнее любого суда.— Достаточно, — шепчет.Я чувствую, как поднимается волна — дотянуться, притянуть, наконец не думать ни о каких детективах под окном. Но мысленно вижу штамп в деле: «интимная связь с представителем», ухмылку Руслана, сухое лицо судьи.Отодвигаюсь.— Я задержался, — смотрю на часы. — Мне нужно ехать. Завтра мы подаем возражения на его ходатайство и свою жалобу по поводу незаконной слежки. Пускай тоже понервничает.У дверей задерживаюсь на секунду.— И да, — поворачиваюсь. — Если увидишь около дома подозрительные машины или людей с камерами — звони мне сразу. Не играй в сильную женщину. Сильные — это те, кто вовремя зовет на помощь.Она кивает. Я ухожу, чувствуя буквально кожей взгляд из темной машины у соседнего подъезда. В зеркале на мгновение ловлю объектив камеры.Улыбаюсь в ответ.Пусть снимают. Совсем скоро у меня для Руслана будут кадры куда страшнее.

Жизнь после суда не превратилась в сказку. Скорее — в тяжелую, вязкую повседневность, в которой нужно было выживать.Утром я поднимаю девочек. Завтрак на скорую руку — овсянка, бутерброды, чай в детских кружках. Лерка вечно не успевает допить и допрыгивает к двери с ложкой в руке, Наташка ругается на шнурки.— Мааам, ну я не умею быстро завязывать! — возмущается она.— Вот для этого у тебя есть старшая сестра, — вздыхаю, вручая Лерке кроссовок. — Семейный подряд.После того, как Крылов помог снять эту двушку, мы постепенно обжились. На стенах появились детские рисунки, на подоконнике — мои цветы в горшках, которые чудом пережили переезд. Маленькая кухня, один большой шкаф на троих, старый диван и двухъярусная кровать для девочек. А мне — раскладушка в углу комнаты.Днем — работа. Мой маленький цветочный магазин, оформленный когда-то на Руслана, пришлось оставить. Но Ленка не дала мне утонуть: нашла место в соседнем супермаркете — продавцом-кассиром.— Начнем с этого, — сказала она. — Тебе сейчас главное — стабильный доход, а не амбиции.Так я и стою по восемь часов за кассой, отбивая чужие покупки, принимая купюры, улыбаясь людям, которым на меня наплевать. Иногда, правда, от моей улыбки у кого-то теплеют глаза. Старушка, которой я помогла собрать сумки. Молодой папа, который в панике искал детское питание. Подросток, стесняющийся купить презервативы.В перерывах бегу звонить девочкам.— Мам, мы нормально доехали, — отчитывается Лерка, когда они едут к отцу. — У него новая машина. Черная. И он сказал, что мы поедем в аквапарк, если ты не будешь злиться.Я сглатываю.— Вы главное — аккуратнее. Катайтесь, но слушайтесь его и… и не бегите далеко, ладно?— Мама, — вздыхает она, — мы не маленькие уже.Вечером — уроки, уборка, стирка, готовка. Ночью — тишина, которая иногда давит. Я лежу на своей раскладушке, смотрю в потолок и думаю, что десять лет брака исчезли, как будто их и не было. Остались только двое детей и шрамы внутри.Крылов появляется все чаще. То вечером заедет — привезет продукты, то днем позвонит — спросит, как дела. То вдруг зайдет в супермаркет с букетом.— Это не взятка, — шепчет, кладя цветы на кассу. — Это маркетинговый ход. Пусть у кассира будут самые красивые розы в ряду.Девчонки его обожают. Наташка повисает у него на шее, как обезьянка, Лерка спорит с ним о мультфильмах и сериалах, а он всерьез слушает и спорит в ответ.— Дим, а вы женаты были? — однажды спрашивает его Лерка за ужином.— Был, — отвечает он спокойно. — Давно. Молодым и глупым.— А почему развелись? — любознательная Лерка не отстает.— Потому что я был слишком молодым и слишком глупым, — улыбается он, но в глазах промелькивает тень. — И слишком много работал. Не делайте так, дети. Люди важнее работы.Они с девочками играют в «Дженгу», строят башню и смеются, когда она рушится. Я мою посуду и ловлю себя на том, что просто наслаждаюсь этим звуком. Смехом. Домашним теплом. Мужской фигурой за кухонным столом, которая не кричит, не унижает, а читает Наташке сказку.— Ленка сказала, что ты влюблен, — как-то раз выдает Лерка, когда мы укладываемся спать. — В маму.Я чуть не падаю с табурета.— Что?! — шиплю. — Кто тебе такое сказал?— Ну, она с тетей Леной по телефону говорила, — пожимает плечами дочь. — Сказала, что «этот дурак Димка по уши». А он на тебя так смотрит… — она закатывает глаза. — Как папа на Алису смотрел. Только без злости.У меня пересыхает во рту.— Не выдумывай, — говорю, натягивая на нее одеяло. — Дима — наш друг. И адвокат. И вообще, детям в такие разговоры лезть не надо.Ночью я просыпаюсь от собственной мысли: «Хочу, чтобы он позвонил». Стыдно, как подростку, но я ловлю каждый звук телефона. Смотрю на экран и разочарованно вздыхаю, если там только реклама банка.Я запрещаю себе думать о нем… и все чаще ловлю себя на том, что жду его шага в подъезде, его голос за дверью, его смс: «Ты как?».И каждый раз, когда он уходит, внутри остается странная пустота. Опасная. Потому что я слишком хорошо знаю: стоит заполнить ее кем-то новым — и можно опять потерять себя.

Я не заметил, в какой момент Маринина кухня стала для меня привычнее собственного дома.У меня есть квартира в новом комплексе: белые стены, стекло, минимализм, огромная плазма, дорогой кофемашинный монстр. И тишина. Там я сплю, иногда принимаю клиентов, иногда смотрю в окно и думаю, зачем вообще работаю ночами.А потом захожу в ее квартиру — и здешний бардак, детские рисунки, носки под столом, котлеты на сковородке — кажется чем-то… настоящим.— Дим, помоги! — визжит Наташка, когда я появляюсь. — Лерка заняла ванну!— Я мою голову! — орет из-за двери Лера.— Три минуты, — стучусь в дверь. — Иначе я, как старший по званию, выламываю дверь и конфискую шампунь.— Мам, видела? — шепчет Наташка. — Он нас слушается!Марина смеется, и от этого смеха у меня внутри оттаивает то, что я много лет считал окончательно омертвевшим.Работа с их делом постепенно превращается во что-то большее. Я ловлю себя на том, что задерживаюсь у нее дольше, чем нужно. Обсуждаю не только ходатайства и акты осмотров, но и, например, какую штору лучше повесить на кухне, чтобы сосед не подглядывал. Или какой школьный рюкзак лучше купить Лере.— Ты слишком в это влез, — говорит мне Ленка по телефону. — Я тебя знаю, Дим. Ты сначала «спасатель», а потом — «самоубийца». Она раненая, испуганная, у нее двое детей и куча травм. Ты точно понимаешь, во что лезешь?— Понимаю, — отвечаю, глядя, как Марина что-то режет на доске. — И все равно лезу.Ленка вздыхает.— Он тебя сожрет, — говорит она. — Руслан. Ты ему уже бизнес подпилил, теперь лезешь в самое больное — в эго. Он не успокоится.— Пусть попробует, — отвечаю сухо. — Я не из тех, кого едят молча.Ночами работаю над Русланом. Поднимаю старые дела, просматриваю договоры по ресторанам, анализирую связи. У меня накопился архив по нему еще до того, как он бросил Марину. Человека вроде него я заметил давно: наглый, самоуверенный, полезный многим «товарищам по цеху».— Ты как будто специально его копил, — однажды замечает мой помощник Илюха, когда я даю ему очередную папку: «проверить, систематизировать, подготовить».Я только усмехаюсь.Если бы он знал, как давно я ждал момента, чтобы у меня появился законный повод взяться за Гордеева всерьез.А Марина… Марину я не планировал. Она была побочным эффектом. Живым, теплым, смешливым и до боли хрупким побочным эффектом. И чем чаще я вижу, как она стирает чужие обвинения с лица и поднимается с колен, тем яснее понимаю: если я сделаю ей больно — себе этого не прощу.Но я до сих пор не сказал ей главного.О том, что с Русланом мы встретились не в зале суда. А намного раньше. В коридоре университета. И что тогда он уже однажды забрал у меня все.И чем ближе финальная стадия процесса, тем яснее, что прятать эту правду долго не получится.