Чтение онлайн

Руслан ворвался в мою жизнь без звонка — как всегда.Был субботний день. Девочки рисовали в комнате, по телевизору фоном бубнил мультик. Я мыла полы на кухне, наслаждаясь редкой тишиной. Крылов собирался заглянуть вечером — мы должны были обсудить предстоящее заседание по разделу имущества.Звонок в дверь был резким, настойчивым, почти нервным. Я подумала, что это Ленка, и, не глядя в глазок, открыла.На пороге стоял он.Руслан. В дорогом пальто, с тонкой ухмылкой и глазами, в которых плескалось что-то опасное. От него пахло дорогим парфюмом и… виски.— Привет, Мариш, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Можно к деткам зайти?Сердце провалилось куда-то вниз.— Ты… как сюда… — я заикаюсь. — У нас же график. Ты должен был позвонить. Суд постановил…— Суд постановил, — перебивает он, отталкивая меня плечом и входя в квартиру так, будто до сих пор имеет на нее права. — Суд постановил, что я могу видеть своих детей. А я скучал.Он идет по коридору, заглядывает в комнату. Девочки замирают.— Папа? — Наташка первой срывается с места и бросается к нему. — Папочка, ты пришел!Он подхватывает ее на руки, чуть прижимает к себе. Лерка тоже подходит, но сдержанно, с прищуром.— Ты разве не должен был позвонить маме? — спрашивает она.— Лерочка, — он мягко кладет руку ей на голову, — нельзя папу так допрашивать. Папа просто очень соскучился.Я стою в дверях, сжимаю тряпку так, что капли падают на пол.— Руслан, — произношу. — Нам нужно поговорить. На кухне. Сейчас.Он опускает Наташу на пол.— Дочки, включите пока мультик погромче, — говорит. — Маме нужно папе мозг вынести.а кухню он заходит уже другим — глаза острые, губы сжаты.— Что ты здесь делаешь? — шиплю. — У тебя есть установленный судом график. Ты обязан согласовывать визит.— Не перегибай, — он берется за спинку стула, как за поручень на ринге. — Я их отец. А вот кто ты? — смотрит на меня сверху вниз. — Святая мать? Или уже «уважаемая дама», принимающая мужчину по ночам, пока дети спят?Холод пробегает по спине.— О чем ты?Он достает из внутреннего кармана пиджака несколько фотографий и бросает на стол. Я вижу ту самую серию: ночь, подъезд, мой силуэт в дверях, Крылов у машины.— Узнаешь? — тихо спрашивает Руслан. — Милый семейный альбом. Мама и ее адвокат.Глубокий вечер. Регулярные встречи.— Это не то, что ты думаешь, — с трудом выдавливаю. — Он приходит по делу. Мы готовим документы. Дети дома.— Ага, — ухмыляется он. — А еще вы, наверное, вместе молитесь за мое здоровье. Марина, ты меня за идиота держишь? Ты думаешь, судья — идиот? Ты — мать двоих детей, недавно еще обиженная, а уже мужика к себе таскаешь. И какого — моего конкурента. Браво.— Уходи, — выпрямляюсь. — Прямо сейчас. Ты не имеешь права меня оскорблять в моем доме. В твоем? — он смеется коротко и зло. — В съемной халупе, которую тебе снял твой благодетель? Который, кстати, давно мечтает сделать тебе ребенка — вместо того, которого ты когда-то от меня избавилась?Я бледнею.— Не смей, — шепчу. — Не смей трогать ту историю.

— Почему? — приближается, нависая. — Это же твой любимый аргумент: «я все делала ради семьи». Так вот, ты не сделала. Ты не захотела третьего. А теперь, видимо, хочешь третьего от него?У меня все плывет перед глазами. Сердце колотится так, что в ушах звенит.— Вон, — говорю. — ВОН из моей квартиры. Немедленно. Иначе я вызову полицию.— Полицию? — он хмыкает. — Зовите. Я им фотографии тоже покажу. Пусть посмотрят, в какой обстановке воспитываются мои дочери.а моей спиной послышались шаги. Я оборачиваюсь — в дверях стоит Лерка. Глаза большие, растерянные.

— Мама… Папа… — шепчет она. — Вы опять ругаетесь?— Иди к Наташе, — говорю, пытаясь выровнять голос. — Сейчас все…Руслан вдруг срывается.— Ты еще пожалеешь, — шипит. — Я отберу девочек. Я докажу, что ты… что ты…Он не успевает договорить.В коридоре звучит звонок в дверь — короткий, уверенный. Я даже знать не хочу, кто это — уже страшно.Руслан рывком распахивает дверь.На пороге — Крылов.Без папок, без делового кейса. В джинсах, в кожаной куртке, лицо напряженное. В глазах — сталь.— Опоздал на пару минут, — спокойно говорит он. — Но, кажется, вовремя.

Я чувствовал, что что-то не так, еще по дороге. Марина не брала трубку, затем короткое смс от Лены: «Рус у нее. Один. Мне страшно».Забыл о том, что «так нельзя», что «нужно по правилам». Я просто нажал на газ.Когда дверь распахнулась и я увидел его — Руслана, с перекошенным лицом, и Марину за его спиной, бледную, но держащуюся прямо, мне потребовалось все самообладание, чтобы не врезать ему сразу.— Ты что здесь делаешь? — рявкнул он. — Тоже без приглашения? Встретиться решили? Сходка «обманутых праведников»?— Я пришел к своей клиентке, — спокойно ответил я. — Мы договаривались обсудить документы. У тебя, насколько я знаю, визит по расписанию. И он закончен.Он усмехнулся.— Визит отца к детям ты называешь «по расписанию»? Ты уже совсем охренел, Крылов. В университетские годы был павлином, а теперь — павлин с корочкой адвоката.Слово «университет» режет слух. Я замечаю, как Марина дергается, но пока не вникает.— Дима, — тихо говорит она. — Не надо. Просто… вы оба уйдите. Пожалуйста.— Ты хочешь, чтобы я ушел? — он поворачивается к ней, прищурившись. — Или хочешь, чтобы твой герой-адвокат спас тебя от злого волка?— Она хочет, чтобы ты от нее отстал, — произношу я. — И прекратил вторгаться сюда, как к себе домой. У тебя есть судебное решение. Нарушишь — я первым подам заявление о преследовании. В письменной форме.Он делает шаг ко мне. Теперь между нами буквально двадцать сантиметров.— Ты правда думаешь, что я тебя боюсь? — тихо спрашивает. — Тебя, Димка? Того самого, у кого даже в универе девки ко мне убегали?Я улыбаюсь. Холодно.— Зато сейчас твоя жена стоит за моей спиной, — говорю. — И твои дети спят в квартире, которую я им помог сохранить. А ты… лишаешься бизнеса и репутации. Как там твоя инвесторша? Уехала лечить нервы?Его кулак дергается. Я инстинктивно готовлюсь к удару, но он все же сдерживается. Краем глаза вижу в дверном проеме детское лицо — Лерка, бледная, напуганная.Марина обходит нас и встает рядом с дочерью, накрывая ее плечи руками.— Руслан, — говорит она, и голос звучит очень ровно. — Ты можешь делать со мной что хочешь в суде. Можешь поливать меня грязью, нанимать детективов, вытаскивать мои тайны. Но если ты еще раз придешь сюда без предупреждения и начнешь угрожать мне при детях, — я сделаю все, чтобы ты увидел их только через стекло.Он вскидывает голову.— Ты мне угрожаешь? — шипит.— Нет, — отвечает она. — Я тебя предупреждаю.Я смотрю на нее — и испытываю дикую, почти физическую гордость. Это не та Марина, которая тряслась в моем кабинете в первый день. Это женщина, которая наконец поняла, что имеет право защищать себя.— Ты еще ответишь за это, — кидает Руслан. — И ты, Димка. Я тебя в порошок сотру. За Маринку. За бизнес. За все.— Встанешь в очередь, — лениво говорю. — Там уже человек десять ждут.Он дергает плечом, резко обходит меня и вылетает в подъезд, громко хлопнув дверью. В квартире наступает густая тишина.Я выдохнул только тогда, когда услышал, как хлопнула дверь подъезда.Марина опускается на стул. Лерка прижимается к ней.— Мам, — шепчет девочка. — Папа страшный.— Он просто злой, котенок, — гладит ее Марина. — Но он вас любит. По-своему.Я смотрю на них и знаю: если Руслан еще раз придет сюда с угрозами, никакие правила уже не удержат меня от того, чтобы перейти к войне без перчаток.— Он не успокоится, — говорю я вслух. — Но теперь будет знать, что ты не одна.Марина поднимает на меня глаза.— Спасибо, — тихо говорит. — Что пришел.Я чувствую, как внутри поднимается волна слов, которые говорить рано. Поэтому просто киваю.— Пойду посмотрю Наташку, — говорю. — Она, наверное, тоже все слышала.Пока иду к детской, в голове уже крутится мысль: пора. Пора раскрывать карты. Пора рассказать Марине, зачем я так упорно и жестко держусь за это дело. И какое старое привидение нас с Русланом на самом деле разделяет.

Я долго собирался с духом. Но после сегодняшней сцены стало ясно: если не скажу сейчас — потом уже не будет ни времени, ни права.Выждал, пока девочки уснули, пока Ленка забрала их к себе на выходные, «чтобы мама хоть полдня поспала». Мы с Мариной остались вдвоем на кухне. Чай, две кружки, тусклый свет лампы.— Ты сегодня говорил… — начинает она, крутя ложку в чайнике. — «В универе». Вы с Русланом знакомы давно?Я смотрю на нее и решаю: без прелюдий.— Да, — говорю. — Мы учились вместе. На одном курсе. Он — на экономике, я — на юрфаке. Общежитие рядом, общая компания, одни бары.Она замирает.— И что?.. — шепчет.Я делаю глоток чая, чтобы выиграть секунду.— Было четвертый курс. Мы все тогда были молодыми и… — криво усмехаюсь, — умнее себя нынешних. В нашей компании появилась девочка. Лиза. Студентка журфака. Тонкая, чокнутая, светлая. Знаешь, из тех, кто смеется, когда все молчат.Перед глазами всплывает ее лицо. Черные волосы, огромные глаза, вечный блокнот в руке.— Я влюбился в нее, как идиот, — признаюсь. — Втрескался по уши. Она ходила на наши тусовки, мы сидели до утра на крыше общежития, обсуждали книги, фильмы. Я был уверен, что у нас все серьезно. Что мы… Ну, ты понимаешь.Марина кивает, не перебивая.— Потом в нашу компанию подтянулся Руслан, — продолжаю. — Уже тогда с деньгами, с машиной, с умением делать вид, что мир лежит у его ног. Он увидел Лизу — и решил, что она должна быть его. Такая у него привычка: если что-то нравится — это должно принадлежать ему. Любым способом.Слова даются тяжело. Я стискиваю пальцами кружку.— Сначала она отказывалась. Смеялась, говорила, что он пустой. Но он давил. Цветы, рестораны, клубы. Смешки за моей спиной: «что ты с этим нищим юристом возишься, когда есть нормальный мужик на тачке». И однажды она… — выдыхаю. — Она пришла ко мне и сказала, что запуталась. Что ей нравится со мной, но рядом с Русланом «легче дышится». Что у него есть планы, связи, возможности. А я… просто парень из общежития.Марина тихо втягивает воздух.— Она ушла к нему, — заканчиваю. — Почти сразу. Жить — нет, но… Были какие-то поездки, ночи в клубах, загулы. Я пытался с ней говорить, пытался вернуть. А она… всё дальше.Смотрю в окно, хотя там только темнота.— В тот вечер была вечеринка у одного нашего общего знакомого за городом, — говорю глухо. — Отмечали чей-то день рождения. Пили все. Руслан особенно. Они поссорились. Я этого не видел — мне потом рассказывали. Он накричал, она хлопнула дверью и села в его же машину. Решила, что уедет сама. Он бежал за ней, орал что-то… но не добежал.Пауза. В горле ком.— Она вылетела на трассу, — продолжаю. — На повороте не справилась с управлением. Лизу нашли в кювете. Машина всмятку. Она погибла на месте.Марина закрывает рот ладонью.— Боже…— Руслан отделался сотрясением и парой швов, — говорю жестко. — Он даже не сел. Виновной признали ее — «не справилась с управлением в состоянии алкогольного опьянения». Он красиво выступал на похоронах, плакал, говорил, что «не доглядел». Через месяц уже крутил роман с другой. Я… — сжимаю кулаки. — Я много лет считал, что если бы не он, она была бы жива. Что если бы он не полез в нашу жизнь со своими деньгами, выпивкой и «легкостью» — все было бы иначе.Долгое время в кухне стоит только звук капель из крана.— Ты… — тихо спрашивает Марина. — Ты подумал, что я — твой шанс отомстить?Смотрю ей прямо в глаза. Нет смысла врать.— Сначала — да, — честно говорю. — Когда Ленка привела тебя ко мне и я услышал фамилию Руслана… когда увидел, как он обращается с тобой… Во мне всё закипело. Я понял: вот он. Шанс. Законный, официальный. Уничтожить его по всем фронтам. Я начал рыться в его делах с удвоенным рвением. Я хотел, чтобы он потерял всё, как когда-то я потерял Лизу.Она отодвигает кружку, медленно, словно боится расплескать чай.— И… — голос дрожит. — И все эти… все эти месяцы ты помогал мне, потому что я — удобный инструмент для твоей мести?Удар. Ожидаемый, но от этого не менее болезненный.— Нет, — отвечаю. — Не «все эти месяцы». Первые дни — да. Я был злой, включил голову адвоката и сердце мстителя. Но потом… — усмехаюсь безрадостно. — Потом оказалось, что ты живая. Не набор пунктов в иске, не галочка в списке «как добить Руслана». Ты со своими страхами за девочек, со своими дурацкими шутками про чайник, со своими ночными паниками. И я… — смотрю на свои руки. — Я не заметил, как начал делать это не ради Лизы и не против Руслана, а ради тебя.Она молчит. Лицо бледное, взгляд стеклянный.— Почему ты сразу не сказал? — наконец шепчет. — Почему я узнаю об этом сейчас? После того, как ты вошел в наш дом, к моим детям, после поцелуя в коридоре, после…— Потому что я трус, — признаюсь. — Боялся, что ты уйдешь. Что скажешь: «ты использовал меня» — и будешь права. Боялся, что если скажу рано — спрячу за этим всем свои настоящие… — запинаюсь, — чувства. И сам в них не разберусь.Марина поднимается. Я вижу, как она едва держится на ногах, но все-таки идет к окну и встает к нему спиной.— Знаешь, что самое страшное? — говорит она глухо. — Самое страшное, что я… я думала, что впервые за долгое время встречаю мужчину, который на моей стороне. Не против кого-то, не ради чего-то, а просто… со мной. А оказалось, что я — чья-то тень. Чья-то замена. Повод для расплаты по старым счетам.Я встаю тоже.— Марина, нет, — делаю шаг к ней. — Ты не замена. И не инструмент. То, что было в начале — не отменяет того, что есть сейчас. То, что я чувствую сейчас…— Не смей, — резко оборачивается она. — Не смей говорить, что любишь меня. Не сейчас. Не после этого.Слова застревают в горле.Она смотрит на меня долго, будто пытается разглядеть, где во мне правда, а где ложь. Потом делает еще один вдох.— Уходи, Дима, — произносит тихо, но твердо. — Прямо сейчас. И… — сжимает губы. — И больше не приходи. Ни как адвокат, ни как… кто бы ты там себе ни вообразил. Я не хочу быть частью твоей мести. Ни секунды.— Марина…— Уходи, — повторяет. — Пока девочки не проснулись и не увидели, как я в очередной раз остаюсь одна.Я стою еще пару секунд, надеясь, что смогу подобрать какие-то слова. Не нахожу.Берусь за ручку двери.— Я не перестану защищать тебя в суде, — говорю напоследок. — Даже если ты меня ненавидишь. Я доведу дело до конца.— Делай что хочешь, — отзывается она, не поворачиваясь. — Но в мою жизнь ты больше не входишь.Дверь захлопывается за моей спиной как приговор. В коридоре пахнет чужими ужинами и стиральным порошком. Я спускаюсь по лестнице и впервые за много лет чувствую себя тем самым пацаном из общаги, который стоял под дверью Лизы и понимал: все уже решено без него.

Когда дверь за ним закрылась, я еще несколько секунд стояла, не двигаясь. Казалось, стоит мне пошевелиться — и все рухнет. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна и наконец позволила себе вдохнуть.И взорвалась.Слезы хлынули сами. Беззвучные, яростные. Я сползла на подоконник, обхватила колени руками и дала себе расползтись на части.Я — чья-то месть. Чужая расплата за старую историю.В голове всплывали его слова, обрывки фраз: «шанс уничтожить», «копил материал», «университет», «Лиза». Я представила эту девочку — веселую, светлую, которая погибла в машине Руслана. Представила Диму в общаге, молодого и влюбленного. И поняла: моя жизнь — всего лишь продолжение чужой трагедии.— Мама? — тихий голос за спиной заставил меня вздрогнуть.Я резко вытерла слезы. В дверях стояла Лерка. Волосы растрепаны, глаза сонные и встревоженные.— Ты плачешь? — шепчет она.— Показалось, — выпрямляюсь. — Глаза щиплет от… от моющего средства.Она не верит, я вижу. Но подходит, садится рядом, кладет голову мне на плечо.— Димы не будет? — спрашивает. — Он ушел?

Ком в горле.— Не будет, Лер. — Я глажу ее по волосам. — Дима… очень хороший человек, но… он больше не придет.— Он поссорился с тобой? — настойчиво смотрит она. — Как папа?— Это… сложнее, — выдавливаю. — Взрослые иногда… делают глупости.— Но он же хотел нам помочь, — упрямится Лерка. — Он же… он же как папа, только добрый.В этой фразе что-то ломается окончательно. Добрый папа. Чужой, ненастоящий, но единственный, кто их не пугал.— Мы сами справимся, — говорю, хотя внутри все кричит: «не справимся». — У нас есть ты, Наташка, тетя Ленка, бабушка. Мы… мы семья.Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела на спящих девочек и пыталась собрать внутри себя хоть какое-то подобие опоры.Дима лгал. Долго и умело. Даже если сейчас его чувства ко мне настоящие — начало всего этого было ложью. И я больше не хочу жить в чужих сценариях. Ни в Руслановых, ни в Крыловских.Утром я написала ему короткое сообщение: «Все дальнейшие вопросы по делу через Лену. Лично не общаемся». И тут же удалила его номер, чтобы не видеть, если он ответит.На работе я отбивала покупки почти автоматически. Люди приносили хлеб, молоко, колбасу. Я смотрела на их руки, на их семейные корзины, и думала, как же хрупко это «обычное счастье». Одна неверная встреча — и ты уже не кассир с двумя детьми, а пешка в чьей-то старой игре.Ленка, конечно, выпытала.— Идиот, — резюмировала она про Диму, выслушав мою сбивчивую речь. — Талантливый, красивый, но идиот. Хотя, Марин, — она посмотрела на меня сурово, — ты тоже хороша. Сразу в отбой. Ни поговорить, ни осмыслить. У тебя защитная реакция — всех под одну гребенку.

— Мне хватило одного Руслана, — устало ответила я. — Я не хочу по второму кругу. Не хочу опять узнавать, что меня использовали.— А если он правда… — она пожала плечами. — Если ему правда уже давно плевать на Руслана, а важна только ты?— Пусть разбирается сам с собой, — отрезала я. — Без меня.Я пыталась убедить себя, что так и надо. Что я делаю правильно, защищая себя и детей от нового удара. Но по ночам, когда тишина становилась почти осязаемой, мне мерещился его голос: «Ты сильнее, чем думаешь». И его поцелуй в коридоре, который теперь казался частью какой-то сложной манипуляции.Я запретила себе думать о нем. Запретила — и все равно каждый вечер, закрывая за собой дверь, ловила себя на том, что вслушиваюсь: не скрипнут ли знакомые шаги в подъезде.Но теперь там всегда было пусто.

Жизнь без Димы оказалась… слишком тихой.Не то чтобы раньше у нас был карнавал — скорее, постоянный цейтнот между судами, школой, работой и Ленькиными эмоциональными сводками. Но была некая ось, вокруг которой все вертелось: встречи в его офисе, сообщения с пометками «срочно», звонки поздно вечером: «Марина, завтра нужно…».Теперь — тишина. Юридическими вопросами стала заниматься Ленка, как я и сказала: она носила мне бумаги, пересылала голосовые от Димы, но я ставила телефон на паузу, лишь мельком отмечая: «надо подписать», «надо прийти», «надо ответить».— Он всё равно ведёт твое дело, — недовольно фыркала Лена. — Ты хотя бы скажи ему «спасибо» за это.— Он адвокат, — отрезала я. — Он делает свою работу.На работе я почти не разговаривала. Коллеги по кассе шептались: то ли мужик ушел, то ли проблемы с детьми, то ли психанула. Я не объясняла. Легче было просто штриховать товарами ленту конвейера.С Русланом мы сталкивались только в суде. Теперь я воспринимала его почти как стихийное бедствие: он приходит, бросает в зал свою отраву, затем уходит, оставляя после себя запах дорогого парфюма и горечь. Без Димы рядом каждое заседание давалось тяжелее: я чувствовала себя голой перед его адвокатами, даже если формально со мной сидел помощник Крылова.— Дим просил передать, — шептал Илья, молодой юрист, протягивая мне схемы. — Это его стратегия, он всё держит под контролем. Он просто… — Илья заминался, — не хочет нарушать ваши личные границы.«Поздно», — горько думала я.Ночами меня накрывали воспоминания. Я вспоминала тот поцелуй в коридоре, его руку на моей щеке, его голос: «ты сильная». И тут же — фразы о Лизе, об университете, о «шанс уничтожить Руслана». В груди поднималась злость: на себя, на него, на всех мужчин, которые видели во мне не человека, а инструмент, удобную точку опоры.Однажды вечером я не выдержала и начала рыться в старых коробках, которые так и не разобрала после переезда. Нашла документы из той самой клиники, пятилетней давности. Справка об аборте. Больной, выцветший листок.Я села на кухне, разложив перед собой три бумаги: клиника, иск Руслана об ограничении моих прав, повестка в суд. И вдруг увидела закономерность: все мои самые страшные тайны рано или поздно становились чьими-то козырями.— Хватит, — прошептала я вслух. — Хватит, Марина. Ты больше не чья-то карта.Я отложила бумаги и, почти не раздумывая, набрала Ленькин номер.— Мне нужен другой адвокат, — сказала я, как только она ответила. — Кто угодно, только не Дима.Ленка выругалась так, что даже через телефон было горячо.— Марина, очнись! — рявкнула она. — Сейчас менять адвоката — это как на середине операции выкинуть хирурга и позвать фельдшера. Ты в своем уме?— Я не могу, — упрямо повторила я. — Я… когда его вижу, мне кажется, что на лбу написано: «месть». Я не смогу ему доверять. А значит, буду саботировать все, что он предлагает. Это глупо.Повисла пауза.— Знаешь, что глупо? — медленно сказала Лена. — Глупо то, что он, козёл, влюбился по уши, а сказать не смог. И глупо, что ты, идиотка, его выгнала, не дослушав. Но самая большая глупость — сейчас сливать стратегию, которую он строил год. Он тебя всё равно не бросит, поняла? Даже если ты его ненавидишь. Такой он урод.Я молчала.— Ладно, — вздохнула Лена. — Я поговорю с ним. Но, Марина… — голос у неё стал мягче. — Не делай резких движений. Сейчас — нет. Дай хотя бы закончить суд.Я кивнула, хотя она этого не видела. Внутри по-прежнему кипело: я чувствовала себя игрушкой, которую бросают из рук в руки — сначала Руслан, потом Дима со своей Лизой. Но одна мысль всё-таки прокралась: «доделать дело, а потом рвать окончательно».Я ухватилась за неё, как за соломинку.

Я думал, что привык к потерям. Лиза, брак, пара клиентов, сорвавших крупные гонорары. Юрист без потерь — не юрист, а бухгалтер.Но Марина оказалась какой-то иной потерей. Слишком живой.Её короткое сообщение — «общаемся только через Лену» — я читал, наверное, раз десять. Пальцы сами тянулись написать в ответ хоть что-то: «прости», «дай объяснить», «я идиот». Я стирал черновики, не отправив ни одного.Ленка пришла в мой офис без стука, как всегда.— Ты — кретин, — сказала она вместо приветствия, кидая на стол свою сумку. — И я это говорю, как человек, который видел многих кретинов, но ты впереди планеты всей.— Приятно чувствовать поддержку друзей, — откинулся я в кресле.— Ты чего молчишь? — накинулась она. — Почему не пришел, не объяснил, не вывалил все, что у тебя там в башке? Ты же юрист, черт тебя дери. Должен уметь убеждать!— Я не должен убеждать человека любить меня, — спокойно ответил я. — И не хочу. Она имеет право злиться. Имеет право послать меня. Это её границы.Лена закатила глаза.— Угу. Границы. А ты — святой мученик, который «уважает чужой выбор». Только забываешь, что этим «выбором» она себе сейчас ноги срежет по колено. Ты понимаешь, что без тебя в финале процесс рискует превратиться в цирк?Я открыл папку с надписью «Гордеев». Толстая, тяжелая, набитая до отказа.— Я не ухожу из процесса, — сказал. — Мы доведем его до конца. Просто другие будут носить бумаги и подписывать заявления. Я буду темным кардиналом, если тебе так проще. Чем меньше Марина меня видит, тем легче ей дышать. А что касается «объяснить»… — пожал плечами. — Всё, что нужно, я уже сказал. Остальное будет звучать как оправдания.Ленка села в кресло напротив, уставившись в окно.— Она правда… — тихо начала она. — Она правда для тебя не «замена»?Смотрю на неё.— Лиза умерла много лет назад, — сказал я. — С тех пор я жил, как человек, который однажды уже всё проиграл и теперь просто собирает крохи. Марина… это не «второй сезон». Это новая история. И да, я изуродовал ее начало своей ненавистью к Руслану. Но то, что я к ней чувствую сейчас… — усмехнулся. — Поверь, с местью это уже никак не связано. Скорее с самоуничтожением.Ленка фыркнула.— Романтик нашелся, — буркнула. — Ладно, не буду тебя добивать. Но одно знай, Димка: Марина хоть и мягкая снаружи, внутри — кремень. Если решит, что ты враг, — перекрестится и пойдет дальше. Ты хочешь быть в списке тех, кого она оставила позади?Я не ответил. Вопрос был не по адресу: мне сейчас было важнее другое — довести до конца то, ради чего я вообще взялся за это дело.Уничтожить Руслана — уже не как студенческую тень, а как конкретную угрозу для двух девчонок и одной упрямой матери.Я углубился в папку. Там были: копии договоров с фиктивными поставщиками, теневая бухгалтерия по ресторанам, свидетельские показания бывших сотрудников, клавшие руку на Библию и рассказывали, как обналичивали деньги «по просьбе шефа». Материала было достаточно, чтобы возбудить не одно уголовное дело.Я ждал. Знал: Руслан не успокоится. Скоро он попытается нанести последний удар. И вот тогда я вытащу своё.И плевать, простит ли меня Марина к тому моменту. Здесь речь уже шла не о чувствах. О защите.

Я терпеть не могу проигрывать. Но ещё больше ненавижу, когда меня загоняют в угол и ждут, что я «пойму, осознаю, исправлюсь».Все эти месяцы я наблюдал, как Крылов, как чертов паук, плетет вокруг меня сеть. Инвесторы уходят, счета проверяют, налоги интересуются. В ресторанах шепчутся: «У Гордеева проблемы». Девки, которые раньше сами вешались на шею, теперь смотрят настороженно: «Он токсичный, с ним лучше не связываться».Марина выиграла суд по детям. Временное место жительства утвердили за ней. Алиса исчезла, даже не попрощавшись — как крыса с тонущего корабля. Я остался с половиной ресторанов под арестом, с кучей недовольных партнеров и с разорванной в клочья гордостью.Нормальный человек, возможно, в этот момент задумался бы о своих ошибках. Я — нет.Я думал только об одном: как добить Марину так, чтобы она запомнила это навсегда. Чтобы каждый раз, глядя на своих любимых девочек, знала: могла быть рядом с ними, но сама всё уничтожила.Юристы наскребли еще кое-что. Отчеты органов опеки за те недели, когда она жила в съемных комнатах без регистрации. Справки о моей благотворительности: пожертвования в детские дома, спонсирование школьных праздников. Пару поддельных «обращений соседей» о шуме по ночам.— Этого мало, — сказал я, когда они вывалили все на стол. — Мне нужно что-то, что её сломает.И тут я вспомнил.Старая переписка в моей почте. Письмо от врача из той самой клиники пять лет назад. «Ваша супруга обратилась к нам…». Тогда я сохранил всё — из злости, из чувства предательства, не знаю.Теперь это стало оружием.Я распечатал эти бумаги. Сложил аккуратно в папку. И поехал к Марине.Встретиться с ней решил не в суде и не дома. Слишком много лишних глаз и ушей. Идеальным местом показалось маленькое кафе около парка, куда мы когда-то ходили с девочками кататься на каруселях.Я позвонил ей сам. Спокойным голосом, почти будничным.— Марина, нам нужно поговорить, — сказал. — О детях. Не о суде, не о деньгах.Просто… приди, пожалуйста.Она долго молчала, потом согласилась. Видимо, решила, что «разговор о детях» — это святое.Я пришел раньше, заказал кофе. Папка лежала рядом, как невинный аксессуар. Внутри звенело приятное предвкушение: вот сейчас она увидит, что значит «идти против меня».Когда она вошла, у меня на секунду перехватило дыхание. Не знаю, почему. Не потому, что она была особенно нарядной — обычные джинсы, свитер, волосы собраны. Но была в ней какая-то новая твёрдость, что ли. И что-то еще: усталость, застывшая в глазах.— Привет, — сказала она, садясь напротив.— Привет, — ответил я. — Спасибо, что пришла.Мы молчали пару секунд, разглядывая друг друга, как чужие.— Говори, — первой нарушила она паузу. — У меня мало времени. Девочек надо из школы забирать.Я подтолкнул к ней папку.— Здесь документы, — сказал. — От опеки, от моих юристов, из клиники. Всё, что тебе нужно знать о себе.Она не тронула.— Руслан, — тихо сказала. — Если ты опять решил играть в «плохую мать» — даже не начинай. Суд уже высказался.— Суд — это одно, — парировал я. — А правда — другое.Я открыл папку сам. Разложил листы на столе, будто карты.— Вот здесь, — постучал по копии её старого заявления в клинику, — ты сознательно приняла решение прервать беременность. Мой ребенок. Наш. Помнишь?Она побледнела, но не отвела взгляда.— Это было пять лет назад, — спокойно ответила. — Ты уже использовал это в суде. Суд счел, что это не имеет отношения к делу.— Суд, да, — отмахнулся я. — Но я нет. Для меня это имеет отношение ко всему. Ты тогда убила моего сына, Марина.— Прекрати, — резко сказала она. — Это не было убийством. Это было мое тело и мое решение. И ты прекрасно знаешь, в каком состоянии я была. Две девочки, твои рестораны, твои вечные исчезновения… Я просто не тянула. И да, я жалею. Каждый день. Но я не позволю тебе снова тыкать мне этим в лицо.Меня передернуло.— Ты пожалеешь, — сказал я тихо. — Сейчас ты сидишь здесь и строишь из себя сильную женщину. А завтра получишь повестку. Я подам новый иск. На этот раз — об ограничении твоих прав всерьез. У меня есть связи, есть деньги, есть люди, готовые сказать, что ты психически неустойчива. Что у тебя были попытки самоубийства после этого аборта. Что ты истерила, кричала на детей, била посуду.— Врёшь, — прошептала она. — Никогда…— Кто тебе поверит? — усмехнулся я. — Один мой адвокат стоит больше, чем все твои подружки вместе. Ты думаешь, твой герой Крылов тебя спасет? — скривился. — Ты видела, как он сбежал? Одним признанием всё перечеркнул. Он и есть настоящий трус, Марина. Бросил тебя, когда понял, что не сможет прикончить меня твоими руками.Я видел, как дрогнули её губы, как в глазах мелькнула боль, о которой я, честно говоря, не знал. Значит, между ними действительно что-то было… Прекрасно.— Ты не понимаешь, — продолжал давить. — У меня тоже есть дети. И я не позволю, чтобы они росли с женщиной, которая тайком делает аборты, встречается ночью с мужиками и истерит, как сумасшедшая. Я заберу их. И ты будешь видеть их только по праздникам, под присмотром психолога. Ты будешь платить мне алименты. Ты будешь…Я вдруг осёкся. Потому что в какой-то момент заметил: она перестала слушать. Сидела, глядя куда-то сквозь меня. Плечи ссутулились, руки сжались в кулаки на коленях.Я понял: попал. Совсем. Туда, где внутри было самое мягкое, самое болючее.И почему-то вместо ожидаемого торжества почувствовал… пустоту. Как будто ударил по уже сломанной вещи."Поздно жалеть", — сказал я себе. — "Ты сам выбрал эту тактику. Идёшь до конца".— Подпишешь мировое сейчас — я буду милостив, — добавил. — Оставлю тебе квартиру, пару копеек алиментов. Дети будут жить со мной, но ты сможешь их навещать. Если будешь «хорошей девочкой».Она медленно подняла на меня глаза.Если честно, я ожидал слёз. Крика. Истерики. Но увидел… пустоту. И что-то ещё — как будто дверь захлопнулась.— Ты уже всё сказал? — спокойно спросила она.Я кивнул.— Тогда мы закончили.Она встала. Собрала свои вещи. Папку с документами оставила на столе.— Я не подпишу ничего, — сказала. — Ни сейчас, ни потом. Если ты хочешь войны — будет война. Но помни, Руслан: всё, что ты делаешь сейчас со мной, — девочки запомнят. Однажды они вырастут. И тогда ты останешься один. Совсем.— Они дети, — отмахнулся я. — Ничего они не поймут.— Поймут, — тихо ответила она. — Я — пример.И ушла.Я остался один, с кипой бумаг на столе и странным ощущением, что в этот раз, пытаясь её добить, я рубанул по самому себе.