Чтение онлайн

Однажды, когда я пришёл к Стасе отдать деньги за проданные сигареты, она пригласила меня сесть и предложила рюмку водки. Мы выпили «за наше здоровья» и вели беседу о чёрном рынке. Она спросила о моём возрасте и не могла поверить, что мне только восемнадцать, ей казалось что мне за двадцать.

Ausweis. Покаж-ка свой Ausweis, - вдруг сказала она.

Растерявшись, я хлебнул немного водки.

– Покажи, - настаивала она.

Если бы не хмель, я бы мог сказать, что оставил Ausweis дома, в другом пиджаке, или придумать другую басню. Но на пьяную голову я рассказал ей о сложившейся ситуации. Неуверенный в её дальнейших действиях, я изучал её лицо, когда она вдруг промолвила:

– А я заметила, что с тобой что-то не то - ты как-то странно вёл себя, когда приближался немецкий патруль, - но не могла понять в чём дело.

Она была наблюдателем человеком. В Монтелюпе я должен был стоять по стойке «смирно» и кричать «Auchtung», когда в нашу камеру входил надзиратель. Видя на улице немца в форме, я автоматически становился «смирно». Понял я это совсем недавно.

Она внимательно посмотрела на меня, словно раздумывая, что делать.

– И что ты будешь делать, когда тебя поймают и загонят в вагон для скота в Германию?

Я не знал что ответить.

Она подняла рюмку, встала, подошла ко мне ближе. Её левая рука ласкала кораллы.

Только теперь я заметил, какие острые у неё глаза. Она читала людей, как раскрытую книгу, ей для этого не надо было выбивать правду. Казалось, что она уже что-то придумала, но пока не полностью уверена. Однако вскоре на её лице появилась хитрая улыбка.

– Я тебе помогу, - сказала она.
– Начальник вспомогательной милиции - мой друг, он еженедельно навещает меня, когда его жена идёт в церковь. Принеси мне свою фотокарточку и данные - сам знаешь какие.

Мы выпили ещё по чарке - на этот раз до дна.

Через две недели я уже имел Ausweis, который был выдан немецкой оккупационной властью. Новая дата моего рождения сделала меня на четыре года старше. Я это сделал, чтобы удовлетворить Стасю.

Трамвай № 4 подпрыгивал по знакомой вымощенной булыжником улице, окаймлённой пока безлистными каштанами. Когда-то я иногда ездил четвёркой в школу, если опаздывал или когда была плохая погода. Сейчас начиналась весна, день был солнечным, и я ехал в противоположном направлении на улицу Задвирнянську, 105, к пану Ковалю. Я стоял в конце наполненного трамвая. Некоторые пассажиры стояли на ступеньках открытых дверей, держась за поручни, чтобы не выпасть. Однако спереди трамвай был полупустой. Там висело объявление «Nur F"ur Deutsche» – только для немцев.

Таких табличек в городе было очень много. Рестораны, кинотеатры, кафе, вагоны первого класса, залы ожидания на вокзалах, Оперный театр – были тоже только для немцев. Для нас были доступны разве что грязные, мерзкие заведения и обгаженные общественные туалеты.

Большинство пассажиров моего отсека вышли раньше меня. Я представлял, как удивится пан Коваль, увидев меня. Прошло три месяца, как я вернулся из Монтелюпы. Отрасли волосы, а лицо стало гладким и румяным. Пан Коваль был рассудительным человеком, поэтому я был уверен, что он не будет меня упрекать в том, что я присоединился к походным группам полтора года назад. Это мне в нём нравилось. Я никогда не слышал, чтобы он оплакивал прошлое. Он жил сегодняшним днём. А после того, как Сенатор рассказал мне, что пан Коваль занимал высокую должность в организации, я начал лучше понимать, почему мелочи, которыми перенимается большинство людей, его не волновали.

Вот и дом пани Шебець. Для меня это дом, для неё – это вилла. Описывая кому-нибудь его, она всегда говорила «вилла начала столетия». С обоих сторон его окружали кусты сирени, которая начала распускаться.

Я открыл металлическую калитку и вошёл. Перед тем как постучать в дверь веранды, я посмотрел на свои часы Tissot, которые недавно купил на чёрном рынке. Было около семи с небольшим часов вечера – как раз время для посещения. Я подумал, что пан Коваль как раз закончил ужинать, а пани Шебець моет посуду на кухне. Так я смогу избежать её и сразу встречусь с паном Ковалем.

Я постучал и подождал.

Наверно слишком тихо. Постучал сильнее. Никакого результата. Потрогал за ручку – закрыто. Постучал снова. Подождал. Начал неуверенно себя чувствовать, но желания уйти не было. Что они – оглохли? А может они вдвоём в кровати?

Наконец я увидел пани Шебець – она выглядывала из кухни. Узнала меня.

– Добрый вечер, пани Шебець.

– Что за неожиданность. Неплохо выглядишь и прилично одет. Где ты пропадал всё это время?

С тех пор, когда я её видел, она сильно постарела. Лицо было такое же безликое, как и волосы. В руках было кухонное полотенце. Я пропустил вопрос мимо ушей, потому что знал, что это или дань вежливости, или ей просто не с кем было почесать языком.

– Поговорим завтра, пани Шебець, а сейчас я хочу увидеться с паном Ковалем, - ответил я и постучал в его дверь. Тишина. Хотел ещё постучать, но услышал голос пани Шебець:

– Твоего отца нет.

Может мне послышалось.

– Что вы сказали, пани Шебець?

– Говорю, что твоего отца нет.

Она что, с ума сошла? Мой отец умер три года назад, и она об этом знала.

– Где пан Коваль?
– резко спросил я.

– Пана Коваля, то есть твоего отца, уже давно нет, - ответила она.

– Хватит пани Шебець, я не имею настроения шутить.

Равнодушие пана Коваля к любовным чувствам пани Шебець, так оказало на неё влияние, что она выдумала какую-то басню, почему он не может на ней жениться. Мне всегда казалось, что она считает виноватым меня в том, что пан Коваль не хочет брать её в жёны.

Словно не веря, пани Шебець пристально взглянула на меня увеличенными через пенсне глазами.

– Разве ты не знал?
– сказала он с нотками жалости ко мне.

– Чего не знал?
– отрубил я.

– Что он твой отец. Все знали, что ты - его сын.

– Я? Вы что… Неужели? Пан Коваль - мой отец? Но…

Я не окончил предложение. Я хотел сказать: «Но мне бы рассказала мама», - но одновременно меня взяли сомнения.

– У меня есть ключи от его квартиры, можешь жить там, сколько угодно. Твоя кровать такая же, как и всегда. Твой отец был уверен, что однажды ты вернёшься.