Чтение онлайн

— Это значит, что ты не будешь сегодня давиться моим членом?

— Не-а, ты упустил свой шанс, — на его щеках появляются ямочки, и я не могу сдержать улыбки, когда устраиваюсь рядом с ним.

— Здесь мало места. Сядь на стул, — ворчит он, когда я пододвигаюсь ближе.

— Подвинься.

Я слегка толкаю его, просовывая одну руку ему под затылок, а другую – на грудь, и закидываю ногу на ногу, обнимая его сбоку. Он такой теплый, а его запах – бергамота и чего-то уникального только его – обволакивает меня, как наркотик.

Он издает тихое ворчание, касаясь моей руки.

— Жарко.

— Только ты тут горячий.

— Как банально, — бормочет он, слегка покашливая, чтобы скрыть улыбку.

— Но все равно сработало, — я изучаю резкую линию его подбородка и веснушки, рассыпанные по носу. Мои пальцы находят край рукава его рубашки, приподнимая его ровно настолько, чтобы провести по нарисованным стрелам на его руке.

— Что они означают? Просто дань твоей любви к стрельбе?

— И да, и нет, — он смотрит в потолок, выражение его лица омрачается. — Ты знаешь, что символизируют скрещенные стрелы?

— Равновесие между противоборствующими силами? Или, может, то, как ты уравновешиваешь свои образы, которые надеваешь на публике и наедине с собой?

— Не совсем. В любом случае, мой образ влияет на все сферы моей жизни, — он тихо вздыхает. — Стрелы напоминают мне о том, что, как бы я ни старался удержать все на своих местах, под поверхностью всегда таится хаос. Дело не в слабости или отсутствии дисциплины. Это напряжение и постоянная тяга между тем, чтобы держать себя в руках, и тем, чтобы потерять контроль. Считай это парадоксом, напоминанием о том, что я никогда не смогу контролировать себя так, как хочу

Я провожу подушечкой большого пальца по стреле, обдумывая его слова. Я не думал, что в них заложен такой глубокий смысл.

— Я – одна из тех вещей, которые ты не можешь контролировать, но и не можешь противостоять их притяжению?

— Перестань быть таким самоуверенным, — насмехается он, хотя его взгляд смягчается. Он переводит взгляд на мою грудь. — А твоя татуировка?

— Она о перерождении.

— Перерождении? Не об опасности?

— Нет, — я провожу пальцами по чернилам. — Змея, сбрасывающая кожу, символизирует выживание и рост. Силу через перерождение. Что важно оставаться в движении, приспосабливаться и никогда не чувствовать себя слишком комфортно.

Он замолкает, его рука опускается к краю лилии, нарисованной чернилами на моем боку. Его прикосновение неуверенное и обжигает, хотя он и не касается ее полностью. Он отстраняется, продолжая гладить мурлыкающего котенка у себя на груди.

Он всегда такой – не против того, что его трахают, связывают или доминируют над ним во всех отношениях, но не решается на простые проявления привязанности. Как будто слишком свободные прикосновения ко мне будут многого ему стоить. Единственная причина, по которой он все еще прикасается к моей руке, которую ранее пытался убрать со своей груди, вероятно, в том, что он забыл о ней.

— А лилия? — спрашивает он, нарушая молчание.

— Я всегда восхищался ее силой и тем, как она расцветает в самых суровых условиях.

Он тихонько хмыкает, не соглашаясь и не возражая, его мысли, кажется, где-то далеко.

— Малыш?

— Да? — рассеянно отвечает он. По крайней мере, он больше не злится на это обращение.

— Почему ты был в таком плохом настроении на стрельбище?

— Я не был в плохом настроении.

— Гарет, я знаю, когда ты не в себе. У тебя был слишком отстраненный взгляд, и ты даже не заметил, что пошел дождь. Гиперфиксация – вот твой самый говорящий признак.

Он моргает, его глаза слегка расширяются.

— Ты назвал меня Гаретом.

— А не должен был?

Он пожимает плечами, но на его лицо появляются ямочки.

— Я предпочитаю, чтобы ты называл меня по имени, а не по фамилии.

— Ладно, но у тебя не получится сменить тему. Что тебя так разозлило?

Его юмор исчезает, сменяясь чем-то настороженным.

— Папа и Килл помирились. Или в процессе этого.

— И?

— А меня отодвинули на второй план, — он замолкает, его челюсть сжимается. — Ну, это звучит драматично, но да. Мне это не нравится. Я должен быть самым любимым сыном отца.

Хм, я и раньше это подозревал, несмотря на его явное отрицание этого факта, но у Гарета есть какие-то скрытые проблемы с отцом. Вероятно, потому, что он думает, что его отец никогда его не примет, если увидит его истинное лицо.

Не то чтобы я знал его отца, но если он действительно его не примет? Гарету придется уйти. Или переступить через себя.

Но, с другой стороны, у меня не самый лучший послужной список, поскольку я никогда не любил своего собственного отца.

— Это что-то меняет? — я смягчаю свой голос.

— Не знаю.

— А для тебя это важно, если меняет?

— Конечно, — его голос становится жестче, челюсти сжимаются сильнее. — Иначе у меня не было бы цели. Мне противна сама мысль об этом.

— Тогда не беспокойся об этом. У тебя всегда будет цель.

Он непонимающе смотрит на меня.

— Какая?

— Быть моим, малыш.

Из него вырывается смех, звучный и безудержный. Ямочки на щеках становятся глубже, отчего он выглядит еще моложе, по-мальчишески.

— Смейся сколько хочешь, но быть моим это важная цель.

— Да, конечно.

— Я серьезно. Твое присутствие важно для меня.

Он тяжело сглатывает, его кадык дергается, когда его глаза встречаются с моими.

— Насколько?

— Настолько, что последние три дня без тебя были адом. Ты собираешься рассказать мне, почему ты исчез?

— Неважно, — говорит он, устремляясь взглядом в потолок.

— Что я говорил о разговорах?

— Что я должен обо всем тебе рассказывать?

— Именно.

Он молчит, слегка хмурясь.

— Я жду, Гарет, — твердо говорю я.

После долгой паузы, он говорит:

— Если тебе так хочется знать, то мне не понравилось, как Юлиан накинулся на тебя.

— Юлиан?

— Да, Юлиан, — огрызается он. — Тот самый, по которому ты сходил с ума, когда мы впервые встретились. Ты влюбился в него или что-то в этом роде?

— Нет. И я не сходил по нему с ума.

— Тогда почему?

— Из-за твоих действий. Не важно ты бы это был или кто-то другой, я бы поступил также.

— Ответил на насилие насилием? Серьезно?