Чтение онлайн

Разворачивается также движение, ставящее своей целью оградить ребенка от встречи в суде с обвиняемым. Те, кто склонен пересмотреть существующую процедуру, полагают, что такая встреча чрезмерно возбуждает ребенка и не может не сказаться на его свидетельствах. Кроме того, они считают просто жестоким сталкивать ребенка лицом к лицу с возможным насильником. В некоторых штатах в подобных случаях применяется телевизионная камера, благодаря которой обвиняемый может наблюдать выступление свидетеля из соседней комнаты. В других штатах разрешено заменить выступление ребенка в суде демонстрацией видеозаписи. В ряде штатов считается, что ребенка вообще не следует допрашивать; взрослые свидетели могут доложить, что ребенок рассказал о случившемся. Это создает исключение из существующих правил, согласно которым свидетельствовать в суде вправе лишь очевидец.

Серьезные сомнения в конституционности подобных усилий возникли в ходе слушания в Верховном суде США дела «Кой против штата Айова» (июль 1988 г.). Дело касалось сексуального посягательства на двух тринадцатилетних девочек со стороны их соседа Джона Эвери Коя. Законодательство штата Айова, чтобы защитить детей от контакта в суде с обвиняемым, допускало использование полупрозрачного экрана, сквозь который девочки не видели обвиняемого, а он видел и слышал их.

По мнению большинства в Верховном суде, судья Скалиа убедительно поддержал «право на столкновение», гарантируемое 6-й поправкой к Конституции США. Он утверждал, что это право дано потому, что обвиняющему труднее лгать в присутствии обвиняемого и что «в глубинах человеческой природы существует убеждение в том, что столкновение обвиняемого и обвинителя лицом к лицу очень существенно для справедливого суда по уголовному делу» [138] .

Выступивший с противоположной точкой зрения, судья О'Коннор согласился с тем, что закон штата Айова не допустил столкновения, но все же позволил провести допрос свидетелей в присутствии обвиняемого [139] . Итак, это важное решение Верховного суда ставит под сомнение новые законы, принятые многими штатами. Скорее всего, они должны быть пересмотрены и приведены в соответствие с решением Верховного суда, которое поставило их в очень неудобное положение.

По-моему, моральная и юридическая правота Верховного суда состоит в том, что мы не можем так легко отказываться от соблюдения конституционных прав. Общественное мнение, конечно, на стороне ребенка, для которого допрос в суде может оказаться очень травмирующей ситуацией, но часто это именно та ситуация, ради которой и принималась 6-я поправка. Когда слово обвинителя — единственная улика, обвиняемый должен иметь право защитить себя от ложного навета.

Школьный служащий Дуглас Тэррант из Санкт-Петербурга (штат Флорида), которому был 41 год, покончил с собой, так и не узнав, что пятнадцатилетняя девушка, выдвинувшая против него обвинения в сексуальных посягательствах на нее, за два дня до этого отказалась от своих показаний [140] . И это не исключение. Сотни членов Ассоциации жертв законов о плохом обращении с детьми утверждают, что обвинены незаслуженно. А ложное обвинение в совращении малолетних может искалечить невинной жертве жизнь и репутацию с гораздо большей вероятностью, чем любое иное обвинение.

Более того, ведущий специалист в данной области Гари Мелтон утверждает, что необходимость упомянутых выше законодательных реформ даже не была подвергнута предварительному изучению. Нам неизвестно, будет ли допрос ребенка более продуктивен в отсутствие подозреваемого. Не доказано, что встреча лицом к лицу с обвиняемым всегда чревата для ребенка психической травмой. На самом деле, считает Мелтон, для иной жертвы это было бы своего рода катарсисом — увидеть обвиняемого на скамье подсудимых и почувствовать, что справедливость может восторжествовать [141] .

Существуют такие методы, которые могут позволить свидетелю чувствовать себя более уверенно и при этом не нарушают Конституции. Ребенка просто надо лучше подготовить к тому, с чем ему предстоит столкнуться в зале суда. Помочь может предварительное разъяснение процедуры и ознакомление со списком участников процесса. В ходе допроса пользоваться надо простыми прямыми вопросами на доступном ребенку языке. Так, например, юристам необходимо знать, что именно ребенок называет половыми органами. Судья должен руководить перекрестным допросом и пресекать попытки смутить свидетеля.

В гражданских делах, имеющих цель установить опеку или защитить ребенка от посягательств со стороны взрослого, ограничений гораздо меньше, чем в уголовных, поскольку здесь нет обвиняемого. Судья может допросить ребенка в неформальной обстановке, в случае необходимости — в присутствии адвокатов.

Еще одна важная проблема связана с использованием в качестве свидетелей специалистов по психическому здоровью. В гражданских делах их свидетельства гораздо чаще допускаются, нежели в уголовных, так как считается, что в уголовных делах они направлены заведомо против подозреваемого. Эти специалисты могут представить суду информацию двоякого рода: свидетельствуя о психическом состоянии ребенка, они косвенно информируют суд о деталях инцидента, о которых сам ребенок не способен адекватно рассказать; а также анализируя реальное поведение ребенка, они могут дать заключение о том, действительно ли ребенок стал жертвой сексуальных посягательств.

По моему мнению, практика исключения из числа свидетельств заявлений экспертов по вопросу о том, можно ли доверять показаниям ребенка, а также оценок его психического состояния вполне оправдана. Тем самым соблюдается право обвиняемого на защиту от тех заключений специалистов по психическому здоровью, которые пока еще считаются спорными, а также от показаний со слов третьих лиц.

Совсем другое дело — гражданский процесс, задача которого — защитить ребенка от одного из родителей или от опекуна. В этом случае судья (в гражданском процессе не бывает присяжных) должен постараться получить всю возможную информацию, чтобы защитить ребенка. Поэтому экспертам следует предоставлять право оценивать психическое состояние ребенка и давать общее психологическое заключение о его личности. Однако свидетельствовать о том, имеются ли у ребенка признаки синдрома жертвы сексуального посягательства, не вполне корректно, так как само существование этого синдрома не является общепризнанным.

В разгаре кризиса трудно судить о тенденциях. Проблема сексуальных посягательств на детей — явление, безусловно, кризисное не только для юридической системы и службы защиты детей, но и для любого человека, озабоченного судьбой своих детей.

Сегодня перед нами больше вопросов, чем ответов. Но кое-что исследователями уже установлено.

— Дети иногда лгут о том, что на них якобы посягали. Это чаще наблюдается в гражданских процессах по делам об опеке, когда один родитель настраивает ребенка против другого, а также в уголовных делах о массовых сексуальных посягательствах, когда сам процесс разбирательства может спровоцировать дикие фантазии.

— Даже маленькие дети, если их правильно расспрашивать, могут многое хорошо припомнить, хотя и с меньшими подробностями, чем взрослые. Маленькие дети очень поддаются внушению со стороны взрослых.

— Новое законодательство, предусматривающее обязанность информировать о подозрениях на сексуальные посягательства в отношении детей, стимулирует множество необоснованных обвинений. Тем не менее оно способствует раскрытию некоторых инцидентов, которые иначе не были бы раскрыты.

А вот что нам пока неизвестно, но является предметом изучения.

— Как проводить первый допрос ребенка? Если в допросах применяются куклы со всеми анатомическими подробностями, то действительно ли они подсказывают ребенку определенное содержание ответов? Как направлять воспоминания ребенка, не влияя на его ответы?

— Какую роль играет фантазия в воспоминаниях ребенка?

— Травмирует ли ребенка встреча в суде с человеком, со стороны которого он подвергся сексуальным посягательствам? Ограничивает ли это способность ребенка выступать в качестве свидетеля?