Чтение онлайн

— Ну, Колька! Ну, Колька!

В ответ только хохот. Понимаю, что Коля Симу донимает, но отойти от плиты не могу. Слышу опять:

— Ну, Койка! Вот уж как дам, так уж дам тебе! Топот, смех и, наконец, голос Коленьки:

— Что ты, братец! Драться нельзя! Ведь я же играл с тобой!

Слышу — чмоканье, поцелуи и смех:

— Ну, ядно (ладно), пйощу (прощу), — лепечет Сима, и братцы чмокаются.

За обедом я спросила:

— Коля, чем ты братца донимал? Плутишка со смехом рассказывает:

— Симка не знает ещё, на какую ногу какой башмак надеть. Вот он их поставит рядышком перед собой, разглядывает, а я как подфутболю его башмачки, так они и разлетятся! Сима найдёт их, опять усядется на пол, а я опять его ботиночки поддам... Он за ними бегает, а я их поддаю. А как он сжал кулачки, так я его расцеловал — вот и все!

Благодарение Богу — детки мои между собою никогда не дрались, не ссорились. «Мир имейте между собою» -эти слова Господа Иисуса Христа были всегда девизом нашей семьи. Видно, благословение отца Митрофана да молитвы родителей и друзей благодатью Святого Духа охраняли мир семьи.

Оставалось около недели до Нового 1959 года, когда У Симы снова заболело горло. Такой страшной ангины с высокой температурой врач наша никогда ещё не видела, поэтому предположила дифтерит. Немедленно сделали вливания сыворотки, брали у всех анализы, но дифтерийных палочек не обнаружили. Тогда сноха Варвара отправила Митю и Витю в школу. Мы предостерегали Варю, уговаривали выдержать детей дома. До каникул оставались считанные дни, а дети были ослаблены ветрянкой. Но нас не послушали, дети четыре дня проучились и сильно закашляли. А поскольку племянники приходили к нам, то занесли коклюш, который подхватили за эти дни в школе. Но коклюш сразу распознать невозможно, ошибочно его принимают за простуду. Так у нас и было. А так как срок моих родов был недалёк, то я в первых числах января переехала со своими детьми в Москву.

Покашливали мальчики, закашляли и девочки, но внимания на это мы не обратили. Хоть и очень тихо стало в нашей старой квартире, однако поставили ёлочку, встретили Рождество Христово. На третий день Рождества нам принесли билеты на ёлку в Лужники. Меня в те дни тоже разобрал кашель, я очень ослабла, все время клонило ко сну. Я осталась с Любочкой дома, а мама моя с тремя внучатами поехала в Лужники. Любочку мы обманули, чтобы она не плакала, сказали, что старшие уходят к врачу делать уколы, что это им надо для школы. Люба не плакала. Она сидела на высокой табуретке и вилкой кушала жареную картошку, когда вечером дверь распахнулась и в кухню ввалились трое наших заснеженных, румяных, закутанных ребятишек. Бабушка начала их раздевать, а Катюша подскочила к Любочке и стала с жаром ей рассказывать о ёлке. Но четырехлетняя Люба ничего не поняла, так как верила, что дети были у врачей.

«Вас там так кололи?» — сказала малютка и взмахнула вилкой. Острый конец вилки попал в Катюшин носик. Крик, слезы, кровь! То ли шубку снимать, то ли кровь унимать, то ли Любочку утешать, которая испугалась крови и плакала больше, чем Катя. Ну, тут и дедушка помог. Раздели всех, Умыли, усадили рассказывать о поездке: «Колюшка ликовал от восторга, готов был спрыгнуть вниз к Деду Морозу. Катюшка удивлённо жалась ко мне, расспрашивала обо всем, что видела впервые в жизни. А Серафим никак не реагировал: сидит, развалившись на стуле, да уплетает гостинцы, его ничем не удивишь. Один раз только спросил: «А много денег этим артистам платят? Всё ведь понял!» — рассказывала бабушка.

Я видела, что мамочка моя очень устала и мечтает отдохнуть. Но, как ни жалко мне её было, все же мне пришлось сказать: «Спасибо тебе за все, родная моя, дай тебе Бог силы, потому что отдыхать тебе не придётся — я уезжаю, пора...»

То был третий день Рождества, мой отец Владимир был в Гребневе. Хотя он меня ни разу не провожал, всегда провожала мамочка, однако проститься с ним хотелось. Ну что делать? Папочка мой сходил за такси, мы оставили на деда детей, велели им ложиться спать, а сами вдвоём поехали... Ближайший образцовый роддом меня не принял, мамочка моя вернулась домой, а меня повезли на «скорой» куда-то далеко-далеко... Около двенадцати ночи меня наконец водворили в отделение для больных, так как у меня была повышенная температура. А я и не знала, что у меня тоже коклюш, думала — простуда. Я знала, что у папы моего горит лампада перед чудотворным образом Богоматери, а потому надеялась, что как и девочек родила легко, так и теперь Господь не оставит.

Около четырёх часов утра появился на свет Федюша. Он закричал и сразу погрузился в глубокое обморочное состояние, в котором пребывал больше суток. Думается мне, что душе его показан был рай с его блаженством, потому что за Фединой душой я замечала с младенческих лет: «звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли». Волосы новорождённого были чёрные, кудрявые. А утром бабушка Зоя, усадив внуков завтракать под наблюдением дедушки, сама побежала на улицу к телефону. Она быстро вернулась и с сияющей улыбкой объявила:

— Ребята, в вашем полку прибыло, Феденька родился.

— Ура! — дружно закричали дети, а дедушка благоговейно перекрестился.

В роддоме мне сообщили, что у старших детей врач установил коклюш. Особенно сильно болела Катенька, потому что её парили, делали ингаляции, натирали, ставили горчичники, в то время как коклюш лечится только свежим воздухом. Тогда я поняла, почему и у меня уже до родов и после родов по временам были сильные приступы кашля. В роддоме меня лечили, но никто не догадывался, что это коклюш. Феденька наконец начал активно брать грудь, а в первые четыре дня своей жизни был инертный, вялый, как будто погруженный в глубокий сон. Но я объясняла это тем, что его, наверное, в «детской» подкармливают. Но на седьмой и восьмой день он сосал хорошо, соски мои треснули, и боль, когда он брал их, была невыносимая. Я молилась, прося у Господа терпения. И как-то показалось мне, что Спаситель склонился ко мне низко-низко, а любящий взор Его смотрит на меня с состраданием. Это утешило меня.

Но вот мы поехали домой. Снегу выпало столько, что машины не могли подъехать к крыльцу. Дедушка Николай Евграфович взял на руки новорождённого и бережно понёс его впереди нас. Бабушка Зоя Веньяминовна сказала мне: «Смотри, как дед несёт младенца, с каким благоговением, будто святыню несёт, еле-еле шагает».

Я понимала, что папа идёт с молитвой, вносит в дом дар Божий. Мы просили детей не дышать на Федю, боялись заразы, но чувствовали, что болезнь неизбежна. Мне приснился сон. Сижу я с Феденькой на диване, а из коридора через открытую дверь на нас надвигается фигура смерти. Она похожа на огромного запелёнатого ребёнка. Я оцепенела от Ужаса, не могу ни сдвинуться, ни шевельнуться. С трудом протягиваю вперёд одну ногу и делаю ногой в воздухе крест, а сама говорю: «Силою Иисуса Христа! Силою Иисуса Христа!» Я сама бессильна, как окаменела, но силою Бога Иисуса Христа как бы перегораживаю путь смерти. И она Становилась на пороге, будто не смея противиться Господу. Я в ужасе проснулась. «Всё-таки не взяла она у меня Феденьку», — подумала я.

Крестить младенца пришли Понятовские — отец с дочерью, у которой не было своих детей. Она была женой священника отца Анатолия, служившего вместе с отцом Владимиром. А крёстный, Николай Павлович Понятовский, был знаменитым гомеопатом и глубоко религиозным человеком. Он был другом Николая Евграфовича. Семье казалось, что с крещением Феди они ещё больше сблизятся с нами, хотя и бывали у нас почти ежедневно, так как жили рядом. Они искренне скорбели, когда увидели, что мы уезжаем в Гребнево. Но оставаться в Москве нам было уже совестно и невозможно: комнат было всего три, а нас с детьми было уже девять человек, да ещё наплыв гостей, так как были Святки, да ещё врачи... Бабушка очень уставала. Однако она оставила при себе Катеньку: «Где ты там в Гребневе воды натаскаешься с колодца на эти кучи белья?» — говорила она. Мучительный коклюш тянется шесть недель. И каждый вечер Катюша просыпалась от спазмов кашля со рвотой, после которой и простыню, и пододеяльник приходилось менять. Царство Небесное самоотверженной бабушке Зое Веньяминовне. Если б не она, то не выходить бы мне ребятишек.

В конце января закашлял и Федя. Отец Владимир поместил меня с ним в своём кабинете, а сам спал в детской. Только спать-то нам с ним почти не приходилось. Началось круглосуточное дежурство у кроватки Федюши. Он был настолько мал, что мог захлебнуться рвотой, вызванной кашлем. Понятовские приехали на своей машине, привезли крестнику знаменитого детского врача. Тот велел раздеть догола новорождённого, катал его по постели, внимательно смотрел, слушал. Младенец был полненький, как бочоночек, но, охладившись, залился кашлем. «Типичный коклюш!» -сказал врач, велел держать форточки открытыми день и ночь и почаще выносить ребёнка на улицу. Но стояли сильные морозы, была опасность получить воспаление лёгких. Вообще же врачи считали, что коклюш у ребёнка до года, да ещё зимой — это смертельно.