Чтение онлайн

Предоставив все на волю Божию, все уехали, оставив меня одну с четырьмя больными детьми. Но отец Владимир приезжал (у нас была машина) ежедневно, весь вечер носил с колодца воду, топил печь, колол уголь, дрова и т. п. В общем, помогал мне, как мог: кормил из бутылочки Федю, выносил его на улицу, чтобы остановить мучительный приступ кашля. Батюшка тоже заразился от детей, хотя в детстве, как и я, болел уже коклюшем. Однажды приступ кашля у батюшки случился в алтаре. Настоятель отец Михаил отнёсся к нам с отеческой любовью: «Уж коли на всех вас напасть такая, — сказал он, — то посиди недельки две, отец, дома со своей семьёй». Спасибо ему!

Наступила самая тяжёлая пора. Мы с отцом две недели вообще не раздевались, в постель не ложились. Старших уложим, уберёмся, один из нас не отходит от Феди.

Непрерывно капаем ему из пипетки в ротик молочко, тёплый чай, прислушиваемся, как он глотает. Крошка наш уже не кричит, грудь не сосёт (сил нет), ручками и ножками не шевелит. С сильным приступом кашля питание его вылетает на пелёнки, но мы перепелёнываем и опять кормим. «Ничего, что-нибудь уже впиталось», — успокаивает меня муж. Стараемся предупредить рвоту, быстро заворачиваем кашляющего младенца, выскакиваем скорее на мороз. Валенки, тулуп и шапки стоят наготове: один из нас сам одевается, другой заматывает ребёнка и открывает двери — боремся за каждую секунду. Ночь, метель, вьюга, ветер - выйти нельзя. Тогда стоим в дверях террасы. Ребёнок как только вдохнёт свежего воздуха, в ту же секунду успокаивается и засыпает. Тихонько заносим его в тёплый дом, разворачиваем, стережём. Батюшка мой, видя, что момент критический, решил причащать Федюшу ежедневно Святых Христовых Тайн. Благо, что отец сам священник, что храм Рядом, что отец знал, как это делать. Так и остался жить на свете наш Федюша, поистине только чудом — силою Иисуса Христа.

В то тяжёлое время приснился мне в подкрепление духа Ратец мой Николай, убитый на войне. Как всегда, он был оживлён и радостен, уверял меня, что он жив. Братец обещал не оставлять меня и помогать растить детей. На мой вопрос «Как же ты можешь помогать, когда тебя с нами нет?» он ответил: «Сохраняя и соблюдая (детей) во имя Его». Эти слова остались в моем сердце как звуки утешения, надежды.

Сестра Марфо-Мариинской обители Ольга Серафимовна Дефендова привезла мне в Гребнево для помощи по хозяйству молодую верующую няню. Ольга Серафимовна наставляла няню Катю молиться, говоря, что, находясь в нашей семье, девушка может спасать свою душу. Катя эта была из деревни, из недавно пришедших к Богу. Ей в селе не давали паспорта, что практиковалось в 50-е годы, чтобы удержать молодёжь, убегавшую в города.

Я видела, что Катя никакого понятия не имеет о жизни в большой семье. Она мне говорила: «Давайте делать все по очереди: например жарить картошечку, помешивать её, а самой в это время читать про себя молитву. Это надо так делать, чтобы не рассеиваться, а быть сосредоточенной в молитве. Гладишь белье — молись и т. д. В общем, одно дело сделаем, потом другое, ведь спешить-то нам некуда». Я с удивлением слушала Катю. Хотелось ей ответить, да сдержалась я, думала, что она сама потом все поймёт. Эх, не одно, а четыре-пять дел сразу делает хозяйка! Надо помнить о том, что печь разгорается и через десять-пятнадцать минут надо начать засыпать уголь. Надо одновременно следить, чтобы дети одевались и умывались, иначе опоздают в школу. Тут же жаришь, готовишь завтрак. Вдруг все бросаешь и летишь на второй этаж, где закашлялся Федя. Так целый день и кидаешься из одного угла дома в другой: там пол подтираешь, там Любочку переодеваешь, белье без конца замачиваешь, полощешь, так как рвота при коклюше детей мучает все шесть недель.

Да, Катя скоро заметила, что у нас не до непрестанной молитвы: обед варится, а в это время стираешь, гладишь белье, но слушаешь, как школьник урок свой долбит. А тут ещё племянников трое в дом врываются, батюшка просит подать еду больной бабушке (свекрови) и т. п.

Екатерина повесила голову. Что с ней? Оказалось, что пятилетний племянник наш украл у неё всю её месячную зарплату, но она постеснялась нам это сказать. Уже прошло четыре дня, когда я спросила Петю: «Ты взял деньги у нас? Скажи, а то няня плачет». Малый уже потерял деньги, но показал сам, где они лежали: внизу шкафа, на полочке, дверка туда была не заперта, легко открывалась. На вопрос мой, зачем ему деньги, он сказал, что хотел купить себе телевизор. А телевизор тогда только что появился, и у нас в доме тоже. Родственники наши, никогда не ходившие к нам в прошлые годы, теперь спешили к нам, как только до них доносились звуки телевизора. Батюшка мой догадался поставить телевизор над лестницей, освободив все три комнаты от этого чуждого православной семье предмета. Однако шуму в доме прибавилось. Впоследствии мы строго выключали телевизор на время постов, но бывали и исключения. В те годы ничего безнравственного мы по телевизору ещё не замечали, а если показывали что-то по Чехову, Гоголю, Островскому или тому подобное, то и мы с батюшкой смотрели телевизор с удовольствием, Правда, я замечала, что после сидения у телевизора трудно бывает молиться, даже сон пропадает. Я каялась, но противостоять всем в семье не могла, да и сама порой надеялась увидеть что-то хорошее. Увы, хорошее пропало!

А в начале 1960 года, когда я в батюшкином кабинете сидела над больным Федюшей, то я молилась со слезами о его выздоровлении, и детские программы по вечерам не могли прервать моего слёзного вопля перед Богом.

В апреле, когда болезнь утихала, около двенадцати часов дня я услышала Федин кашель. Я прибежала на второй этаж, взяла на руки двухмесячного младенца — и вдруг...

Я позвала мужа: «Володя! Федя умирает!» Отец схватил меня за локоть и высунул мою руку с ребёнком за окно. Там был ещё мороз. Головка Феди в чепчике лежала на моей ладони. «Постоим, может быть, отдышится», — сказал отец. Он поддерживал мою руку с ребёнком и меня саму. Мы молча стояли несколько минут, мы молились. Личико Феди было бело, как снег, и спокойно, недвижимо; безжизненные глазки широко открыты. Он не шевелился, внутренние мышцы его были расслаблены, и через пелёнки мне на ноги вылилось все, что было у ребёнка внутри. Я почувствовала, что душа Феденьки улетела, а это безжизненное тельце стало мне вдруг, как чужое. «Господи! Господи!» -без слов стучали наши сердца. И Господь явил Свою силу: личико ребёнка вдруг стало подёргиваться, глазки закрылись, бледность стала пропадать. Отец тут же втянул через форточку мою руку с сыном. «Скорее грей его», — сказал муж и помог мне лечь так, чтобы засунуть под мышку головку ребёнка. Слава Богу, что Володя был рядом, а то я упала бы, ноги мои подкашивались. Но от радости не умирают. Мы поцеловались и душой возблагодарили Господа. Мы почувствовали, что Бог слышит нашу молитву.

Под праздник Благовещения все дети заболели ещё гриппом. К кашлю присоединились насморк, температура, хрипы в лёгких. Врач прописал банки, горчичники. Приходила учительница (таких было мало), рассказывала, что за уроками она своего голоса не слышит — такой грохот стоит от беспрерывного кашля сорока человек. Великим постом эпидемия охватила всех детей. Наши все лежали в жару, слабые, капризные, расстроенные: ни игр, ни книг, ни церкви с богослужениями — одни только уколы, лекарства, врачи. Батюшка уехал на службу, а няня Катя собралась в храм. «Как же ты меня одну оставляешь? Надо и за печкой следить, и к Феде бегать, и ужин готовить. Ведь вечером надо накормить батюшку, шофёра, детей... А из храма придут, как всегда, богомольцы к нам на ночлег. Придёт и медсестра ставить детям банки! Кому воды дать, кому горшок, кому спирт, спички — да мне хоть разорвись, не успеваю дверь отпирать, а Федюшка кричит — бутылочку с молочком держать ему некому!» Но нянька ушла, сказав: «В праздник такой грех работать...» А вернулась она вечером — плач, крик стоит, я с ног сбилась, никак всех своих больных не ублажу. «Нет, тут не спасёшь душу», — решила Екатерина. Она вызвала к нам в Гребнево своего духовника, чтобы он, видя обстановку в доме, дал ей своё благословение от нас уйти.

Нарочно меняю имя священника, потому что живы те, кто знал его. После посещения Гребнева он жил ещё тридцать восемь лет, умер в глубокой старости. Надеюсь, что за эти годы он вырос духовно и Господь открыл ему то, чего в 1959 году он ещё не понимал.

Отец Виталий пользовался большим уважением как моих родителей, так и Ольги Серафимовны. Все вместе и прибыли они к нам в Гребнево на легковой машине. Мой батюшка был дома, поэтому кругом все было в полном порядке: тепло, чисто, вазы с яблоками, нарядные дети рядышком сидят на диване — в общем, парад. Няня Екатерина, как обычно, в платочке, длинной юбке до пола, подходя под благословение, с умилением на лице кланялась своему духовнику, касаясь рукой пола.

Отец Виталий внимательно осмотрел все комнаты, нашёл все в норме, но сказал: «Да, хозяйство большое. Тут надо прислугой сильную бабу иметь, Екатерина наша для этого дела не подходит. Ей для духовного роста надо читать душеспасительную литературу, часто посещать богослужения, вычитывать молитвенные правила... А в многодетной семье это все едва ли возможно». Все благоговейно сели за трапезу, но за обедом царила какая-то натянутая атмосфера. Николай Евграфович, как всегда, вёл разговоры на высокие темы, а мой Владимир радушно угощал, но был очень сдержан. «Будто инспектор к нам прибыл, чтобы все проверить», — шепнул он мне тихо. Дети поняли настроение отца и притихли: девочки притаились в кукольном уголке, Сима молча и недоверчиво следил за гостями, только Коленька оживлённо съедал взглядом каждого, стараясь понять, что происходит. Я попросила разрешения поговорить с отцом Виталием.

Мы сели за стол. Я надеялась в лице отца Виталия найти опытного духовника, который помог бы нам наладить жизнь семьи так, чтобы это не было мне не по силам. Я просила отца Виталия благословения на такую супружескую Жизнь, чтобы больше мне не рожать детей, ибо я уже выбилась из сил.

— О нет, — ответил священник, — детей рожать — ваша обязанность!

— Тогда не увозите от меня няньку, потому что одна я не в состоянии справиться с делами, — умоляла я, — сейчас нам трудно, но уже март. Скоро окончится сезон отопления, детей не надо будет собирать в школу, они будут целыми днями гулять, дома станет тихо. Феденька поправится, подрастёт, а бабушка с дедушкой на лето приедут к нам. О, они мне очень помогают: бабушка поварит, а дед так умело занимается со старшими детьми! Тогда няня Катя пусть и уходит от нас, а пока я не могу её отпустить: дети устали от болезней, Федя так слаб и мал, а впереди уборка дома перед Пасхой, тяжёлые дни Страстной недели, когда к нам в дом приходят ночлежники из окрестных деревень, старички...

Отец Виталий ответил:

— Вот видите, как трудно будет у вас Кате, её надо увозить отсюда, в такой суёте душу не спасёшь!

— Батюшка, — не унималась я, — ведь суета у нас для Бога, как и жизнь вся для Бога, для Господа и детей родили и растим их для Царствия Небесного. Служить старикам, детям, больным — это как Самому Христу служить! Катя тут у нас должна на деле понять слова Христа: «Что вы сделали одному из малых сих, то Мне сотворили». И как Катя сможет молиться, если отвернётся в эти тяжёлые дни от нуждающихся в её помощи? Разве совесть не загрызёт её? Она прикрывается вашим, батюшка, благословением. Но вы-то должны понять, что без подвига любви будут ничтожны все вычитывания и выстаивания служб. Или вы не сочувствуете нам, не знаете, как трудно выхаживать больных детей?