Под музыку русского слова
Шрифт:
Весною 1845 года все семейство Ростопчиных отправилось за границу, где оставалось более двух лет.
Ехали в дормезе [дорожном экипаже]…За дормезом следовала громадная шестиместная карета. Объехали Германию, Италию, Швейцарию, Францию, проведя одну зиму в Риме и две в Париже.
Ни обаяние первого путешествия, ни прелесть всего виденного не могут истребить в душе моей мысли о России.
«Неси меня, — взывала я тогда, — К любимым берегам под небеса родные!» Дорогой, ночью, любо мне Проехать город неизвестный И при таинственной луне Окинуть взглядом вид окрестный, Дома с их кровлею смешной, С убранством странным, запоздалым, И церкви с маковкой златой, В богатстве, ныне обветшалом, И хаты низкие мещан Архитектуры произвольной, Где русской лени Богом дан Насущный хлеб да сон привольный… В Москву, в Москву! В тот город, столь знакомый, Где родилась, где вырастала я; Откуда ум, надеждою влекомый, Рвался вперед, навстречу бытия, Где я постичь, где я узнать старалась Земную жизнь; где с собственной душой Свыкалась я; где сердце развивалось, Где слезы первые пролиты были мной!.. Теперь в Москву! Могилам незабвенным Свой долг отдать, усопших помянуть И о живых, по взморьям отдаленным Разметанным, подумать и вздохнуть. И Бог то весть! — быть может, невзначайно Судьба и там порадует меня, И счастлива свершеньем думы тайной, На родине родное встречу я!Ростопчины, по возвращении из-за границы, рассчитывают поселиться в Москве прочно, купили дом.
Из посвящения:
(Гр. Е. П. Ростопчиной)
Я не хочу для новоселья Желать вам нового веселья И всех известных вам обнов, Когда-то сшитых от безделья Из красных слов… Пусть вера старая основой Надежде старой будет вновь, И, перезрев в беде суровой, Пускай войдет к вам гостьей новой Одна любовь.Из посвящения:
(в ответ на ее письмо)
И вот, я чую, надо мною, Не наяву и не во сне, Как бы повеяло весною, Как бы запело о весне… Знакомый голос…голос чудный… То лирный звук, то женский вздох…А вздохи были. Были и невидимые миру слезы.
Ростопчина (мы обедали с ее мужем втроем) после обеда долго и искренно толковала со мною о себе вдвоем. Она жалуется, что ее жизнь лишена первого счастия — домашней теплоты. Она говорит, что сердце ее вовсе не создано к той жизни, какую принуждена вести теперь, и беспрестанно твердила стих Татьяны:
…Отдать бы рада Всю эту ветошь маскарада…Жизнь украшается только радостями, а поэзия украшает и тяжелые истины жизни.
Дело было о масленой (1849 год). Погодин звал разных своих знакомых «на блины». Островский обещал приехать и читать свою «новую комедию». В числе приглашенных были: Гоголь, Хомяков, актер Щепкин, некоторая часть молодой редакции «Московитянина», Ростопчина…
Графиня приехала (как кто-то сейчас же заметил: в одиночных санях в одну лошадь), одета она была очень просто. Все уселись на самой невзыскательной мебели хозяйского кабинета, иным пришлось лепиться на подоконниках или даже просто стоять. Островский поместился в левом углу, у окон, и едва начал читать, как не видимо и не слышно ни для кого подкрался коридором Гоголь и стал в дверях, прислонившись правым плечом к притолоке, и так оставался во все время чтения.
Пьеса произвела сильное впечатление. Все акты были выслушаны с самым полным вниманием, без одобрений, в мертвой тишине… Графиня говорила с автором более чем с кем-нибудь и просила его бывать у нее по субботам вечером. Такие же приглашения получили еще несколько лиц, так возникли «субботы Ростопчиной»…
Всего памятнее была для меня дружба с Гоголем, недолгая — в последний год его жизни, когда он стал часто бывать у меня, шутить, показывать, что ему приятно мое всепреданное уважение, он сам говорил мне с удовольствием о приготовленных им новинках, а вы знаете, как это редко с ним случалось.
Теперь всех занимает одно: это — горестное известие о кончине Гоголя.
Да Гоголь-то, что он сам, как не сильнейший из поэтов?
Привыкши с малолетства к короткости Пушкина, Баратынского, Вяземского, Жуковского, потом к братским отношениям с Лермонтовым, я не могу не питать горячего участия ко всем, кто идут по той же дороге: то есть вдохновения и таланта.
Не нужно ничего поэту — Ни лент, ни места, ни крестов; Поэт за благостыню эту Вам не продаст своих стихов!.. О! Горе, горе поколеньям, Меж коих золото кумир!.. Где все наперерыв стремится Блеснуть и нашуметь собой, Скорей на счет других нажиться, — Хоть бы нечестною рукой! Бог им судья!.. Но их путями Мы — добровольные слепцы — Зачем, куда идем мы — сами Своей погибели творцы?.. Гордясь мишурной обстановкой, Избегнем ли судьбы угроз? Или под штофной драпировкой Поменьше льется женских слез?..