Чтение онлайн

В наше смутно-противное время, право, не до поэзии, особенно не до женской.

Писательница-то я — может быть, но прежде всего я женщина, и хочу, чтобы меня немного понимали, немного уважали и, если можно, много любили!.. А наши литераторы люди не светские, не любящие ни русского слова, ни русского характера, ни русского человека…

И у нас бывали люди, когда было кому их образовать, когда были открыты дома Муравьева, Карамзина, кн. Волконской, а теперь — где свет, где теплота, где духовная жизнь — наши дамы играют в преферанс, злословят, сплетничают между собой.

Суббот у меня уже нет, одни уехали, иные пьют, и все между собою в ссоре.

Иду себе прямо, своею дорогою и, вследствие моей близорукости, не вижу, не замечаю кислых физиономий: мне до них дела нет! Я — я!! Кто меня любит и жалеет — тому спасибо, кто бранится — тем — более чем презренье: невниманье!

Разделяю ваше мнение о «мерзости запустения» в полях словесности. Плохие подражатели Пушкина, бездарные писаки — подражатели французских романистов — так надоели публике, что она уже не верит возможности увидеть вновь поэта или писателя, достойного.

Вы помните, когда я приехала сюда, я не имела никакого понятия о кружках, партиях, приходах — я просто открывала и душу и объятия всем делателям и двигателям на поприще родного слова. Хомяков вооружил против меня Аксаковых и всю братию — те провозгласили меня западницею и начали преследовать. Западники же, настроенные Павловыми, куда я не поехала на поклон, бранили меня аристократкою.

Я не понимаю вообще, как люди могут питать вражду или досаду друг на друга за то, что не все видят, чувствуют, мыслят и верят одинаково. Терпимость во всем, особенно в области искусства, — вот для меня главное и необходимое условие сближения, приязни, дружбы.

Вы знаете, что меня и други и недруги упрекают в идилличности, в незрелости, в непонимании жизни и людей, наконец в искренности. Дайте мне голос правды в этой тревоге ума и сердца, слишком сильной для женской слабости!

Я хочу бросить писать и сломать свое перо; цель, для которой писалось, мечталось, думалось и жилось, — эта цель больше не существует; некому теперь разгадывать мои стихи и мою прозу и подмечать, какое чувство или воспоминанье в них отражено!.. Что свету до моих сочинений и мне до его мнений и вкуса? Что он мне, что я ему?

Тоска меня одолевает, когда посмотрю на жизнь свою и на все, чего она не дала, чего во мне не утолила, что даром погубила и что отняла без возврата…

…Но со вчерашнего дня весна решилась нас вспомнить: 14 градусов тепла, а сегодня 16; я оживаю и уж вчера ездила в Петровский парк, покуда состоящий из метелок; но уж там слышен соловей — мой любимец.

Графиня была еще в цвете своеобразной красоты.

Мы помним, как разъезжала она в карете, на спущенном окне которой виднелись лапы ее собаки.

Я вспомнила, что я принадлежу и сердцем и направлением не нашему времени, а другому, благороднейшему, пишущему не корысти ради, не из видов каких, а прямо и просто от избытка мысли и чувства. Я вспомнила, что я жила в короткости Пушкина, Крылова, Жуковского… Эти чистые славы наши любили, хвалили, благословляли меня на путь по следам их…

…Это сближает меня мысленно… со всеми русскими сердцами, мне неизвестными даже, мне хочется пробудить эхо, сочувствующее мне, везде, где чтится и любится слово русское.