Чтение онлайн

На месте крушения образовалась неглубокая воронка. Разбитый самолёт уткнулся носом в землю и застыл. Деревья вокруг поломало, а некоторое и вовсе вырвало с корнем. Всюду валялись щепки и пахло дымом. К моему удивлению пожар даже не успел начаться – лишь кое-где тлел мох, медленно образуя чёрные пятна. Самолёт был наш: я понял это по красной звезде на борту. Пока отец с опаской оглядывался по сторонам, я заглянул внутрь кабины. Пилота там не оказалось, однако внутри, прямо на ручках штурвала, остались следы крови. «Стало быть, ещё до приземления ранили», – подумал я и принялся ещё внимательней разглядывать приборную панель. Для меня всё это выглядело необычно, поэтому я тотчас же захотел посидеть внутри и хотя бы на мгновенье прикоснуться к настоящей войне. Отец умолял вылезти, бегал вокруг и всякий раз повторял, что самолёт с минуты на минуту взорвётся, что не хватало ему ещё и моей смерти. Я же назло сидел себе в кабине и будто не замечал, что у меня есть отец. Лишь когда он в самом деле расплакался, только тогда я, бурча от злости, нехотя спрыгнул вниз. Меня сразу охватило желание поскорее убраться из родного дома, поскорее уйти на войну.

– Вот мать схороним – и убегу! – сквозь зубы проронил я и, словно дикий зверь, устремился обратно домой.

– Сынок, но ведь ухнуть мог этот твой самолёт…запросто, – еле поспевая за мной, принялся сетовать отец.

Только после я его уже не слушал. Мне было противно слышать столь докучливый и до смерти надоевший голос. Я желал поскорее спрятаться от отца и побыть в одиночестве. Однако уже практически выбравшись из леса, откуда-то издалека стал доносится тихий, но весьма отчётливый звук, больше похожий на протяжное эхо. Хорошенько прислушавшись, я понял, что это тот самый раненый солдат зовёт на помощь. Сразу чувствовалось, что кричал он из последних сил и помощь ему нужна была незамедлительно. Мы пробежали ещё метров сто от самолёта, пока не наткнулись на свисавшего с дерева человека. Его парашют, запутавшись в ветках, не давал солдату отцепиться и даже пошевелиться. Он висел метра три над землёй, при том без сапог и без шлема. От ужасного падения у него напрочь разорвало одежду, притом ветки исхлестали его тело, точно бы когтями. На нём ни осталось ни одного живого места, вдобавок из сотни ссадин и ран медленно сочилась кровь. Не знаю почему, но первым делом я спросил, русский ли он, а когда тот с огромным трудом кивнул, я уже без лишних слов полез на дерево его снимать. Ножа у меня не было, поэтому, чтобы распутать все узлы, пришлось взбираться до самого верха. С каждым разом, как только верёвка ускользала из моих рук, солдат тяжело стонал и, казалось, был в шаге от смерти. Но несмотря на это, я ни секунды не думал оставить его. Мой отец стоял внизу и смотрел. Он только и делал, что метался по кругу, подсказывая, как будет лучше спустить раненого на землю. Тем не менее мне было не до его глупых советов, поскольку советовать он любил подолгу и часто, а в результате всегда получалась бог знает что. Я просто напевал себе знакомую мелодию и делал всё, чтобы сохранить человеку жизнь, чтобы наконец с гордостью пожать руку настоящему солдату.

Спустя час он уже лежал на земле. Освободив его от парашюта, я оттащил лётчика на несколько метров назад и прислонил его головой к дереву. Мне пришлось расстегнуть ему китель, дабы дать больше воздуха, однако, как только я это сделал, с правого его плеча хлынула кровь. Отец, к моему удивлению, быстро снял с себя пиджак и обвязал солдату рану. Кровь перестала течь, однако ж лучше ему не стало. Едва отдышавшись, я обхватил лётчика и, закинув на плечи, понёс к дому. Моё тело обдавало прохладой. Где-то глубоко в лесу постукивал дятел, и это немного успокаивало. Лишь назойливые комары всё никак не давали покоя.

Дома нас уже никто не ждал. Некому теперь было встречать ни меня, ни отца. Пока мы высвобождали раненого, уже практически наступил вечер, и солнце раскалило воздух до красна. В такую погоду редко кто выходил на улицу, поэтому в деревня по-прежнему пустовала. Я отнёс солдата в баню, чтобы как следует обработать ему раны. Отец принёс щёлок и, кое-как отодрав от солдата уже спёкшееся, пропитанное кровью тряпью, начал потихоньку обрабатывать ему раны. Мать лежала рядом, и от этой картины мне сделалось одновременно стыдно и грустно. Я даже не мог смотреть солдату в глаза: стоял, как мальчик, опустив голову, и рассматривал пол.

– Чего это…с ней? – будто бы прервав столетнее молчание, с трудом спросил солдат.

– Умерла, сынок, – обессиленным голосом ответил мой отец.

– Жаль…. И давно?

– Сегодня утром, сынок, сегодня утром….

– А что…с немцами? Поблизости никого не было?

– Нет, немцев не видели, – ответил я, – только самолёт ваш. А вы сами-то давно служите?

– Как война началась, так…и служу.

– А на войну пришли добровольцем или….

– Так точно.

– Вот и мне бы к вам, пусть не лётчиком, а в пехоту. Не могу уже здесь оставаться.

– Это правильно, – кивнул головой тот и вдруг тяжело задышал.

Солдат был ужасно слаб. Он не выглядел стариком и даже не был в рассвете сил – его лицо скорее напоминало лицо молодого человека, только казалось морщинистым и тусклым. Тем не менее, несмотря на всю его внешнюю слабость, первый раз я видел столь смелых людей, причём смелость эта проявлялось во всём: в его словах, манере поведения, в его готовности в любую секунду броситься в бой. Подобные вещи придавали уверенности и мне, и даже моему отцу. Одно только меня беспокоило: его жизнь. Он мог в любой миг покинуть нас, и я вновь бы, возможно навсегда, превратился в обычного деревенского труса. До самой ночи мне не давала покоя эта мысль, пока я, под гнётом сильной усталости, всё же не заснул.

Глава 3

Солдата звали Алексеем. Спустя два дня, как только схоронили мать, мы перенесли его в пустовавшую комнату. Раньше было никак, ведь деревенские могли заметить и, не дай бог, сдать лётчика немцам. У нас вроде бы все знали друг друга, но в войну от любого соседа можно ждать беды. Поэтому действовали мы осторожно: никому ничего не трепали, в дом посторонних глаз не пускали. Жили спокойно, не ссорясь с отцом, не пропуская работы, точно бы ничего и не произошло. Удивительно, но о самолёте так никто и не знал, кроме разве что деда Артемия, который ничего не видел, но что-то где-то слышал. Хотя, честно говоря, Артемию на тот момент уже мало кто доверял, да и меня больше волновало здоровье Алексея, чем присказки старика.

Тем не менее выглядел солдат неважно. Разумеется, в нашей деревне не было ни доктора, ни знахарки, поэтому лечились, в основном, травами. Этим пытались спасти и Алексея. Каждый вечер у него случался жар, и что мы только ни делали, ничего не помогало. Он до самой глубокой ночи не мог уснуть, а временами из его уст обрывками доносился бред. Трудно было различить, что именно он хотел сказать, – наверное, ему вспоминалась война. Звуки казались настолько мрачными и душераздирающими, что порою мне думалось, будто я сам нахожусь там рядом с ним и вижу всё то, что видит он. От этого мне становилось страшно и в большей степени даже стыдно, стыдно за то, что я так отчаянно рвался на войну, а сам в тот момент прятался под одеялом. Мне хотелось расстрелять себя за это, мне хотелось больше никогда не видеть своё трусливое лицо.

Утором Алексею становилось лучше. Это подбадривало меня, и я вновь надеялся стать настоящим солдатом. От подобной надежды всё же вкусить дух войны, мы даже с отцом стали немного ладить. Я уже редко на него злился, да и прошлые обиды словно навечно ушли. В моём сознании стало прослеживаться совсем иное будущее: я начал часто представлять себе, как, вернувшись с войны и поселившись в каком-нибудь городке, буду навещать его и рассказывать о своих подвигах, как мы вместе будем вспоминать о нашей былой жизни. Это были только мечты, но они казались такими реальными. Оставалось лишь, чтобы Алексей скорее пошёл на поправку, – и для этого я делал всё, что мог. Напоив и накормив больного, мы с отцом уходили на пашню, а когда солнце поднималось к полудню, я стремглав бежал домой, дабы проведывать Алексея и дать ему обед. Иногда, между делом, он описывал мне, как живётся им на войне, как они много не досыпают и как сильно им не хватает покоя. Я с огромным вниманием слушал его, а под самый конец рассказа, всякий раз, он с уверенностью обещал мне, что заберёт меня и обязательно покажет своему командиру. Так проходил час за часом, однако ночью вновь начинался жар.

И вот однажды, где-то спустя дней пять, как мы его нашли, Алексею стало совсем плохо. Я помню, как отец разбудил меня посреди ночи и с безумно бледным лицом принялся что-то объяснять. Поначалу я не мог разобрать ни единого его слова, вдобавок он жутко тараторил и всякий раз хватался за сердце. Лишь услышав жуткий голос Алексея, я наконец осознал, что помощь нужна ему. Прибежав в комнату матери, мы вдруг обнаружили, что он, одевшись, самостоятельно встал с постели и, еле держась за подоконник, хотел куда-то идти. Отец тут же бросился к нему и принялся уговаривать вернуться обратно в постель, но Алексей и слышать ничего не хотел: он что было сил медленно продвигался к выходу, отталкивая отца. Я же не знал, что делать: помогать отцу или больному – так первое время и простоял, единственно наблюдая и не вмешиваясь. Только когда Алексей от бессилия упал, я немедленно подбежал и начал просить его хотя бы до утра остаться дома. Тем не менее больной, с трудом поднявшись, продолжал идти.

– Не стоит тебе со смертью играть, – говорил ему отец, – тебе отдыхать надо, родной.

– Не могу я…некогда мне. Чувствую, что до утра уже не доживу.

– Но ты ведь и десяти шагов ступить не успеешь,

– Не мешай, отец, не тебе об этом судить, – продолжал упрямствовать Алексей. – Я обещал…я командира своего подведу, а если подведу, то и жить незачем.

– Но там же нет никого, за окном, слышишь?

– Мне к самолёту нужно…я обещал, – произнёс он, а вслед затем схватился за голову и снова чуть не рухнул на пол.