Чтение онлайн

– Вот видишь, вот видишь, родной – успел подхватить его отец, – тебе во веки туда не добраться.

– Хватит скорбеть обо мне, отец! – раздражённо произнёс Алексей, но затем тут же, вновь почувствовав себя плохо, попросил: – Ради бога, хотя бы донесите меня туда…не жилец я уже.

– Придётся нести – сказал я, осознав наконец, что солдата уже ничем не переубедишь.

– Но сам же видишь, сынка, если отнесём, то обратного пути у него уже не будет.

– А разве есть толк, что мы здесь целую ночь простоим? Давай, пап, неси лампу, а я уж его как-нибудь доволоку, – на этот раз решительно произнёс я.

В ответ отец недовольно выдохнул, помотал головой и всё же пошёл поджигать керосиновую лампу. Ну а я, осторожно закинув Алексея на плечи, потихоньку направился к выходу.

На небе светила луна и мерцали звёзды. Мы пробирались сквозь ночь, освещая себе дорогу. Вдалеке тихонько лаяла чья-то собака, а вокруг нас стрекотали сверчки. Под ногами проминалась уже росистая трава. Мы шли неспешно и всё время оглядывались по сторонам: смотрели, не проснулся ли кто, не загорелся ли где свет. Было боязно и вместе с тем от всего этого захватывало дух. Алексей к тому времени успокоился и даже стал лучше дышать. Он только что-то бормотал мне под ухо, то ли пытаясь поблагодарить, то ли объясняя, к чему такая неразбериха; я же – делал вид, что слышу его, и кивал головой. Мы с отцом не могли предвидеть, что нас там ждёт и ждёт ли вообще что-то. Всё это выглядело странным, будто нас обоих втягивали в долгую и совершенно неясную историю. Я не знал, радоваться мне или унывать.

Через полчаса мы оказались на месте. Здесь совершенно ничего не изменилось: поваленные деревья, щепки и разбитый самолёт. Алексей тут же слез и попытался самостоятельно добраться до кабины пилота, однако, не пройдя и двух метров, упал. Снова нам пришлось поднимать его и приводить в чувства. Осознав, что сам он туда теперь вряд ли взберётся, Алексей попросил меня. Подсвечивая себе лампой, я с большим трудом залез в кабину и, слушая его команды, начал искать под сиденьем какой-то конверт. Поначалу я не мог ничего нащупать: одно холодное железо и суетливо бегавшие повсюду муравьи. К тому же, как бы я не пытался, у меня никак не получалось осветить нужный участок: лампа попросту не могла поместиться между сиденьем и полом. Пришлось вообще отдать светильник отцу и пробовать уже двумя руками ощупывать кресло. И пока я впервые в жизни выполнял какое-никакое военное поручение, мне казалось, что вскоре к нам может наведаться враг. Я всем сердцем чувствовал, будто из темноты на нас смотрели чужие глаза. Мне лишь оставалось действовать ещё быстрее, но от этой суеты я точно топтался на одном месте.

Алексей уже стоял еле живой. Он из последних сил заверял меня, что конверт лежит где-то там, под креслом, что я обязательно его найду. При этом всякий раз он называл мне новое его местоположение, будто и сам толком ничего не помнил. В какой-то момент я уж даже подумал, что никого конверта и в помине нет, что больной от сильного жара попросту начал бредить. Ко всему ещё и отец постоянно указывал мне, что делать и как быть. От подобных наставлений я жутко разнервничался, а когда терпение моё пошатнулось окончательно, со злости сложился в какую-то невообразимую позу и тем самым полностью оказался на полу. Только тогда, достав до задней стенки, я понял, что нужно было просто сесть на кресло и, засунув руки под его спинку, спокойно себе нащупать конверт. Выбравшись наконец из самолёта, я вручил его Алексею, а сам присел немного отдохнуть. Отец стоял напротив и, освещая наши лица, попеременно смотрел то на меня, то на умирающего солдата. Всю округу заполнила лесная тишина. Деревья едва покачивались и изредка, совсем кротко, скрипели. Наши души словно рассыпались под этим гнётом: мы становились беззащитными, нагими. Жуткая усталость неожиданно охватила меня: хотелось хотя бы ненадолго прилечь и вздремнуть.

– Пожалуй, я останусь здесь, – после непродолжительного молчания промолвил Алексей.

– Нам бы лучше домой сейчас, родной. Нет смысла в такое время в лесу чего-то ждать, – подойдя ближе к больному, сказал отец.

– Нет, вы идите, а я…здесь. В глазах у меня темнеет и…темнеет. Уже…сам себя не чувствую… Вот, держи, – с трясущимися от бессилия руками передал он мне конверт, – сохрани его… Уф, как же…как же плохо мне становиться. Но ничего, объяснить успею. Ты, главное, слушай….

Я тут же подвинулся поближе к Алексею и, немного приподняв ему голову, начал с предельной внимательностью впитывать всё, что он говорил.

– Несколько дней назад…этот конверт вручил мне мой командир. Велел доставить до сорок первого гвардейского мотострелкового полка…гвардии полковнику Рябову…лично в руки. Думал я тогда, что дело простое, что мигом конверт будет у него, но нет…беда случилась…не долетел я…подбили меня. И уверен, не случайно подбили…из-за конверта всё. Знали немцы, точно знали, что он у меня, с самого начала поджидали. Ведь я старался окраинами лететь, там, где немцев и в помине не должно было быть, а они…были. Точно помню, что ни одного самолёта вокруг видать не было, а потом…сразу двое у меня на хвосте появились. Неспроста это случилось, неспроста. И как ни пытался я увернуться, не смог. Целый час петлял от них, но не смог…. А эти ведь подбили и…словно испарились, будто знали немцы…точно знали…. Хорошо, что вы меня нашли, иначе не жить…хотя и без того теперь не жить, – схватился он за рану и, стиснув от боли зубы, продолжил: – Однако, сам видишь, доставить конверт я теперь не смогу, а дело…дело важное, друг мой. Неделя уж прошла с тех пор, но, чувствую я, немцы этот конверт до сих пор ищут. Он ценнее всего сейчас…от него ход войны зависит. Победить мы их должны, победить, понимаешь, друг мой? Поэтому тебе поручаю – довериться больше некому, да и отец у тебя стар совсем для такого задания. Отправляйся как можно быстрее, не мешкай…старайся любого недруга обходить стороной…подолгу на одном месте не задерживайся. Полк находится к северо-западу отсюда, примерно в трёхстах километрах. С учётом перевалов и нескончаемых полчищ врага за две-три недели…можно дойти. Ты, самое главное, запомни, гвардии полковнику Рябову…лично в руки. Конверт никому другому не показывай…слышишь, никому. И доставь, богом прошу, доставь….

Произнеся последнее слово, Алексей выдохнул из себя остатки воздуха и умер. Отец, осветив керосиновой лампой его вмиг побледневшее лицо, первую минуту смотрел ему в глаза и надеялся различить в них хотя бы единственный признак жизни. На всякий случай он даже поднёс ладонь к его рту, однако затем, подождав ещё минуту, заключил: «Помер». В тот момент меня охватило странное чувство: непомерного страха перед будущим и сильного желания поскорее расстаться с прошлым. Я положил конверт за пазуху и сказал:

– Надо похоронить его прямо здесь, и лучше, прямо сейчас. Утром некогда будет, утором в дорогу собираться.

– Это что ж ты, сынка, в самом деле за триста километров пешком собрался? – тут же изумился отец.

– Собрался и пойду, – уверенно произнёс я, – вот теперь уж точно пойду. Даже и не думай меня уговаривать.

– Да ты что, ошалел совсем, – раскрыв от изумления глаза схватился он за голову, – это же тебе не на крыльях по небу пролететь: лес всюду, война кругом.

– Нет, пап, довольно мне тебя слушать. Теперь всё будет, как я сказал. И нечего бес толку здесь слова по ветру пускать. Пока ночь, лучше принеси две лопаты, а я меж тем кое-куда сбегаю, попробую достать одну вещь.

Отец в ответ с досадой покачал головой, но всё же пошёл. Я меж тем, выйдя из леса, свернул к дому деда Артемия. Он находился в километрах ста от нашего и охранялся высокой, рыжей собакой по кличке Бег, которая, как помню, не пропускала ни одной охоты. Дед постоянно брал её с собой и не столько для охоты, сколько за компанию, – поэтому пса он любил больше жизни и сильно о нём заботился. Одно только дед Артемий себе никогда не позволял: пускать псину домой. Он считал, что собака, раз уж она собака, должна жить на воле без всякого намерения к домашнему уюту и чрезмерным хозяйским ласкам. Днём Бег всё время слонялась по деревне, отыскивая себе собеседника для хорошей компании, а ночью добросовестно сторожил двор и деда Артемия. К счастью, пёс хорошо знал меня и всякий раз принимал за своего, поэтому я, пробравшись к ним через забор, отделался лишь пытливым обнюхиванием и добродушной зевотой Бега.

Из окон дома доносились одна темнота и молчание. В деревне все на ночь запирали свои двери на крючки, хотя в действительности пробраться можно было в абсолютно любой дом: следовало лишь подобрать подходящую щепку, которая с лёгкостью поместилась бы между дверью и проёмом. И, несмотря на то что на дворе всё так же стояла ночь, я, уже совсем привыкнув, довольно легко мог отличить тень от кромешной тьмы. Мне довольно быстро удалось скинуть крючок с петли, и поэтому, распахнув скрипучую дверь, я вошёл внутрь.

Дет Артемий глубоко сопел, а время от времени из его комнаты раздавался протяжный храп. Отчего-то весь мой прежний задор улетучился, и я застыл на месте, как вкопанный, несколько минут соображая, что делать дальше. На улице еле слышно скулил пёс, тихонько просясь внутрь, а в кладовой настырно скреблась мышь. Вещь, из-за которой мне пришлось пойти на кражу, лежала под кроватью у деда Артемия, поэтому я, взяв себя в руки и осмелев, направился к нему. По какой-то причине в моей голове вертелось не то, как мне сделаться совсем невидимым и тихим, а то, что я скажу, если дед Артемий, не дай бог, проснётся. Во мраке я отчётливо видел, как медленно вздымается грудь старика и как сильно проминается под его весом постель. Опустившись на колени, я заглянул под кровать и стал тихонько нащупывать продолговатый тряпочный свёрток, который, как мне казалось раньше, был вполне себе подъёмным. Однако, чтобы вытащить этот свёрток, мне пришлось пролезть под кровать ещё дальше, и только после этого, погрузив свёрток на свою грудь, я кое-как выкарабкался обратно. Дело было сделано; оставалось заглянуть в кладовую и с левой стороны, в кромешной тьме, нащупать пару небольших, бумажных коробок. Я оставил деда Артемия в его постели, а сам направился именно туда. Дальше всё прошло куда более быстро и просто, поэтому уже через несколько минут, выдохнув и погладив на прощанье пса, я вновь устремился к самолёту.